Пол Дж. Тремблей 
Голова, полная призраков

Новый мистический триллер – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66431618
«Голова, полная призраков»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-132584-8
Аннотация

15 лет назад.
Жизнь семьи Барретт рушится, когда они узнают о диагнозе своей четырнадцатилетней дочери Марджори. У девочки все признаки острой шизофрении, и, к отчаянию родителей, врачи не в силах остановить ее безумие. Тогда Барретты обращаются к священнику, который предлагает провести обряд экзорцизма, веря в то, что в Марджори вселился демон. А чтобы покрыть бесконечные медицинские расходы, родители девочки соглашаются на участие в реалити-шоу…
Наше время.
Младшая сестра Марджори дает интервью известной писательнице, вспоминая события, которые произошли, когда ей было восемь лет. Ее воспоминания сильно отличаются от того, что транслировалось по телевидению. На поверхность начинают всплывать давно похороненные секреты, поднимающие непростые вопросы о памяти и реальности, науке и религии, а также о самой природе зла.

Пол Дж. Тремблей
Голова, полная призраков

 Text copyright © 2019 by Paul Tremblay
© К. Батыгин, перевод на русский язык
© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается Эмме, Стюарту и Ширли 

«Как помню, первой к краю бездны подступила она, под отзвуки дешевого фильма» .
– Future of the Left, «Ирландия глазами идиота»

«Как же приятно быть в этой большой комнате и ползать по ней, как мне заблагорассудится!» 
– Шарлотта Перкинс Гилман, «Желтые обои»

«Поделиться с тобой секретом? Обещаешь никому не говорить? Тайну неявную я тебе открою: мы с тобой здесь совсем не одни». 
– Bad Religion, «Голова, полная призраков»

Часть 1

Глава 1

– Мередит, тебе наверно сейчас тяжело?
Рэйчел Невилл, писательница – автор бестселлеров, одета в идеальный наряд для осени: синяя шляпа в тон подобранной со знанием дела юбке по колено и бежевый шерстяной жакет с пуговицами величиной с голову котенка. Она всеми силами пытается не оступиться на неровной дорожке. Каменная тротуарная плитка с выступающими из-под земли краями местами перекосилась и качается под ногами Рэйчел, как готовые выпасть молочные зубы. В детстве я обвязывала шатающийся зуб красной зубной нитью. Нить оставалась там много дней, пока зуб не был готов покинуть мой рот добровольно. Марджори гонялась за мной по всему дому, пытаясь ухватиться за вощеную нитку и заявляя, что я сама ее провоцирую. В ответ я визжала и плакала. Меня эти игры не только веселили, но и пугали. Я опасалась, что если я позволю ей вытащить хотя бы один зуб, то она не удержится от удовольствия вырвать и все остальные.
Неужели так много воды утекло с того времени, когда мы жили здесь? Мне всего двадцать три года, но на вопрос о моем возрасте я отвечаю, что мне без двух лет уже четверть века. Мне нравится наблюдать, как люди начинают мучаться с расчетами.
Сойдя с плитки, я шагаю к дому по запущенному газону с его диким разнотравьем, весной и летом разрастающимся буйным цветом. Теперь же растения смирились с приближением очередной прохладной осени. Кончики листьев и сорняков щекочут щиколотки и цепляются за кроссовки. Если бы Марджори была здесь сейчас, она наверняка рассказала бы мне о копошащихся под подгнившей растительностью червяках, паучках и мышах, которые готовятся напасть на девушку, сдуру покинувшую безопасную дорожку.
Первой в дом заходит Рэйчел. У нее, в отличие от меня, есть ключ. Я немного отстаю, соскабливаю с входной двери полосочку белой краски и кладу ее в карман джинсов. Почему бы мне не взять что-нибудь на память? Судя по ободранной двери и крыльцу, усыпанному белой пылью наподобие перхоти, таким сувениром порадовала себя далеко не я одна.
Я не осознавала, насколько сильно скучала по этому месту. Никак не могу отделаться от мысли о том, каким серым выглядит дом. Неужели он всегда был таким серым?
Я осторожно проскальзываю внутрь, чтобы не задеть готовую в любой момент заскрипеть входную дверь. Стоя на потертом паркете холла, я закрываю глаза, чтобы лучше запомнить первые мгновения моего возвращения домой после долгого отсутствия. Потолки здесь такие высокие, что мне никогда ни до чего не удавалось дотянуться. Чугунные радиаторы, попрятавшиеся по углам комнат, выжидают момента, когда смогут снова гневно выпустить пар. Прямо передо мной – столовая, рядом – кухня, где нам строго-настрого запрещено слоняться, и коридор, ведущий к задней двери; справа от меня – гостиная и другие коридоры, простирающиеся в разные стороны, как спицы на колесе; подо мной – подвал с фундаментом из известки и камня и с холодным земляным полом, который я даже сейчас ощущаю между пальцами ног. Слева от меня открывается проем с лестницей; белые балясины и перила чередуются с черными ступеньками и пролетами, как клавиши на рояле. Лестница вздымается тремя пролетами через две площадки на второй этаж. Поднимаешься по ней так: шесть ступенек наверх, площадка, поворот направо, на этот раз до следующей площадки всего пять ступенек, еще один поворот направо и шесть ступенек наверх до коридора на втором этаже. Меня всегда забавляло, что к моменту подъема на второй этаж человек совершал почти полный оборот вокруг собственной оси. При этом я неустанно жаловалась, что на среднем пролете не хватало шестой ступеньки.
Я открываю глаза. Все выглядит ветхим и заброшенным, но в некотором смысле – абсолютно таким же, как прежде. Пыль, паутина, полопавшаяся штукатурка и облупленные обои кажутся почему-то поддельными. Фальшивые признаки течения времени, бутафория для очередного пересказа истории, которая из-за столь частых повторов утратила смысл даже для тех из нас, кто ее пережил.
Рэйчел сидит на дальнем конце длинного дивана в почти пустой гостиной. Чехол от пыли защищает обивку дивана от любого, кто решится плюхнуться на него. А может быть чехол ограждает Рэйчел от контакта с заплесневевшим диваном. У нее на коленях устроилась ее шляпа – хрупкая птичка, изгнанная из гнезда.
Я наконец-то решаю ответить на ее риторический вопрос, пусть момент для ответа уже упущен.
– Да, мне тяжело. Прошу, не называй меня Мередит. Я предпочитаю, чтобы меня звали Мерри.
– Прости, Мерри. Может быть возвращение сюда было плохой затеей, – Рэйчел встает. Шляпа медленно опускается на пол, а Рэйчел убирает руки в карманы жакета. Мне в голову приходит мысль: не прячутся ли и у нее в карманах кусочки отвалившейся краски, обрывки обоев или другие осколки прошлого этого места? – Мы можем провести интервью в любом другом месте, где тебе будет комфортнее.
– Да нет. Все нормально. Я сама пошла на это. Просто…
– Нервы. Понимаю тебя.
– Нет. – Я произношу это слово нараспев, как моя мама. – Как раз напротив, ничего общего с нервозностью. Я поражена тем, насколько комфортно я себя ощущаю. Как ни странно это прозвучит, неожиданно приятно снова оказаться дома. Не знаю, есть ли в этом хоть какая-то логика. Да и я обычно так себя не веду. Может быть я и в самом деле нервничаю. В общем, садись, пожалуйста. Я к тебе присоединюсь.
Рэйчел садится обратно на диван и произносит:
– Мерри, я понимаю, что ты не очень хорошо меня знаешь. Обещаю, мне можно доверять. К твоей истории я отнесусь с тем уважением и пониманием, которых она заслуживает.
– Спасибо, верю тебе. Правда, – говорю я и сажусь на другой конец дивана, мягкого, как шляпка гриба. Я благодарна, что между диваном и мной есть чехол, на котором я восседаю. – Я на самом деле не уверена полностью в самой истории. Это определенно не моя тема. Сюжет не мой, и нам временами будет сложно исследовать эту терра инкогнита. – Я улыбаюсь, гордая метафорой.
– Воспринимай меня как твою спутницу в этом путешествии. – Ей улыбка, в отличие от меня, дается легко.
Я спрашиваю:
– Как ты достала его?
– Что именно, Мерри?
– Ключ от входной двери. Ты купила дом? Недурная идея, в самом деле. Конечно, у прошлого владельца не получилось заработать на экскурсиях по печально известному дому Барреттов, но это не значит, что не получится в этот раз. Это будет отличная реклама для книги. Ты или твой агент могли бы возобновить экскурсии и приправить их чтениями и раздачей автографов в столовой. В холле можно организовать магазинчик, продавать пользующиеся спросом жутковатые сувениры и книги. Я могла бы помочь со сценами и трюками в комнатах на втором этаже. В качестве – как у нас там записано в договоре? – «творческого консультанта» я могла бы поработать с реквизитом и постановкой… – Я теряю нить шутки в уже порядком затянувшейся попытке сострить. Перестав наконец болтать, я поднимаю руки, складываю большие и указательные пальцы в рамку и, исполняя роль воображаемого режиссера, направляю фокус на Рэйчел на фоне дивана.
Рэйчел вежливо смеется на протяжении всей моей тирады.
– Для ясности, Мерри, мой дорогой творческий консультант: твой дом я не покупала.
Я осознаю, что говорю слишком быстро, но, кажется, я не в силах замедлиться.
– Это, скорее всего, разумно. Кто знает, насколько обветшало здание. К тому же, как говорится, покупая дом, приобретаешь и чужие проблемы.
– Следуя твоей более чем обоснованной просьбе о том, чтобы нас никто не сопровождал сегодня, я договорилась с крайне доброжелательным агентом по недвижимости, он одолжил мне ключ и дал нам возможность провести в доме некоторое время.
– Мы наверняка нарушаем какие-нибудь правила жилищных органов. Впрочем, я никому не проболтаюсь, сохраню твой секрет.
– Ты умеешь хранить тайны, Мерри?
– Лучше, чем многие. – После паузы я добавляю, просто из желания сказать что-то загадочное и многозначительное: – Чаще всего это они хранят меня.
– Ты не против, если я включу запись, Мерри?
– Как? Ты не будешь делать заметки от руки? Я представляла тебя наготове с ручкой и маленьким черным блокнотом, который ты держишь на почетном месте, в кармане куртки. Блокнотик с цветными разделителями и закладками, которыми помечены страницы с результатами сбора информации, зарисовками персонажей и произвольными, но глубокими наблюдениями о любви и жизни.
– Ха! Нет, это абсолютно не в моем стиле. – Рэйчел, заметно расслабившись, наклоняется ко мне и трогает за локоть. – Поделюсь, если можно, моей собственной тайной: я не могу разобрать собственные каракули. Мне кажется, что я стала писательницей назло всем учителям и детям, которые высмеивали мой почерк.
Ее улыбка искренняя и робкая, и я чувствую, что она мне начинает все больше нравиться. Меня радует и то, что она не красит седеющие волосы, что у нее правильная, но без лишней демонстративности осанка, что она кладет левую ногу поверх правой, что ее уши не выглядят слишком большими для ее лица, и что она все еще не сделала замечание по поводу того, каким жутковатым, пустым и старым стал дом, где прошло мое детство.
Я говорю:
– Я знаю, как ты можешь отомстить всем! Мы назовем твои будущие мемуары «К черту красивый почерк!». Мы разошлем экземпляры книги твоим смущенным учителям, уже давно вышедшим на пенсию. И каждый экземпляр, разумеется, снабдим нечитабельным автографом красными чернилами.
Рэйчел распахивает жакет, из которого достает смартфон.
Я медленно наклоняюсь и поднимаю с пола ее синюю шляпу. Вежливо смахнув с полей шляпы пыль, торжественно водружаю ее себе на голову. Она мне мала.
– Та-дам!
– Тебе она больше идет, чем мне.
– Ты правда так думаешь?
Рэйчел снова улыбается. Эту улыбку мне не удается истолковать. Ее пальцы быстро летают по экрану телефона. Пустое пространство гостиной оглашает короткий «бип!» телефона. Неприятный звук. Холодный, окончательный, безвозвратный.
Она говорит:
– Давай начнем с Марджори. Какой она была до того, как все произошло?
Я снимаю ее шляпу с головы и верчу на пальце. Центробежная сила вращения либо позволит шляпе удержаться, либо отправит ее в полет на другую сторону комнаты. Я задаюсь вопросом, в каком месте этого обширного дома может очутиться шляпа.
Я произношу:
– Моя Марджори… – Пауза. Я не знаю, как объяснить ей, что моя старшая сестра так и не повзрослела за последние пятнадцать с чем-то лет, и что момента «до того, как все произошло»  никогда не было.

Глава 2

Самая последняя девушка 
Да, это всего лишь БЛОГ! (Как старомодно!) А может быть САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ДЕВУШКА – лучший блог из всех существовавших!?!? Исследуем все, связанное с хоррором и ужасами. Книги! Комиксы! Компьютерные игры! Телепрограммы! Фильмы! Уроки! Все, от кровавых, чернушных и аляповатых ужастиков до напыщенного и заумного артхауса. Опасайтесь спойлеров. Я БУДУ ВАС СПОЙЛЕРИТЬ!!!!!
Автор: Карен Бриссетт
Понедельник, 14 ноября 20__ г.

«Одержимая». 15 лет спустя: 
Эпизод 1 (Часть 1) 
Знаю, в это трудно поверить, но любимое всеми (ну, по крайней мере мной) реалити-шоу «Одержимая», потерпевшее полное фиаско, вышло на телеэкраны пятнадцать лет назад. Блин, пятнадцать лет назад, представляете? Хорошее было время: слежки со стороны АНБ, торренты, краудфандинг и докризисная экономика!

Нам потребуется лодка побольше, чтобы разобрать все шесть эпизодов этого шоу. Нам будет о чем поговорить. Да обсуждения одного только пилотного выпуска хватило бы на целую диссертацию. Все, не могу больше ждать! Вы тоже не можете больше терпеть! Карен, прекрати дразнить насссссссс!!!! 

Добавить голос от автора: Еще в середине 2000-х гг. замена телешоу в разгар осеннего сезона/праздничного периода означала закрытие программы. Однако после успеха «Утиной династии» и многих других так называемых «реднек-реалити-шоу» на кабельном телевидении в любой момент в сетку вещания мог неожиданно попасть сериал, который станет хитом.

(Лирическое отступление: эти «реднек-реалити-шоу» – предельно мещанская терминология! – восполнили нехватку комедий и драм о синих воротничках… вспомните «Зеленые просторы» или «Придурков из Хаззарда», нет, я тоже не смотрела.)

Discovery Channel поставил многое на «Одержимую», хотя на первый взгляд сериал не походил на типичную программу о реднеках. Место действия шоу (да, я использую слова «место действия» , поскольку я подхожу к этой программе как к художественному вымыслу, потому что, как и другие телевизионные «реалити-шоу» , это и есть художественный вымысел) – благопристойный пригород Беверли, штат Массачусетс. Обидно, что семейство Барретт не могло обосноваться в окрестном городке Салем, где, как вы знаете, в былые времена посжигали всех ведьм. Настоящим прошу и умоляю, чтобы выпустили сиквел с местом действия в Салеме, ну пожалуйста! Шучу, конечно, но разве не было бы весьма кстати, если бы события «Одержимой» происходили в городке, который печально известен пытками и убийствами «безнравственных» молодых женщин? Впрочем, я отвлеклась… Так вот, на первый взгляд в шоу нет реднеков, нет заводей, нет водоемов с каймановыми черепахами, нет простецких нравов, нет народных премудростей, нет облаченных в рабочие комбинезоны парней с окладистыми бородами. Барретты – типичная семья среднего класса, жившая в те времена, когда средний класс стремительно сокращался. Собственно, увядающая среднеклассовость этой семьи во многом и привлекала к шоу синих воротничков и опустившихся неудачников. Многие американцы думали и продолжают думать, что они принадлежат к среднему классу, даже если это не так. Им отчаянно хочется верить в средний класс и в ценности буржуазного капитализма.

Итак, перед нами семья, будто бы списанная из ситкомов 1980-х гг. (в стилистике «Семейных уз», «Кто здесь босс?», «Трудности роста») и держащая оборону от внешних сил (как реальных, так и вымышленных). Большая удача «Одержимой» в деле привлечения аудитории синих воротничков была связана с образом Джона Барретта, безработного отца сорока с чем-то лет. Финансово семья, как и многие другие, была в полном дерьме, мягко говоря. Барретт девятнадцать лет трудился на компанию-производителя игрушек Barter Brothers, но был уволен после того, как предприятие выкупила корпорация Hasbro, закрывшая фабрику, которая работала на протяжении восьмидесяти лет в Салеме (ага, снова Салем! Куда подевались все ведьмы ?). У Джона не было высшего образования и работал он на том предприятии с девятнадцати лет, сначала – на сборочном конвейере. С течением времени он постепенно поднимался по игрушечной карьерной лестнице и в конечном счете возглавил экспедиционный отдел. За двадцатилетнюю каторгу он получил выходное пособие в размере оклада за тридцать восемь недель, которое он умудрился растянуть на полтора года. Однако Барреттам едва хватало средств, чтобы содержать двух дочерей и большой дом, оплачивать налог на недвижимость и материально обеспечивать все надежды, обещания и желания, которые предполагает образ жизни среднего класса.
Пилотный эпизод открывается пересказом невзгод Джона. Блистательный ход сценаристов/продюсеров/создателей шоу! Начать одной из множества реконструкций эпизодов одержимости было бы слишком банальным и, если уж честно, нелепым ходом. Вместо этого нам показывают зернистые черно-белые фотографии фабрики, где работал Джон, в период ее расцвета, и счастливых работников, которые мастерят игрушки из поролона и резины. Потом мы видим монтаж, где изображения сменяют друг друга с почти не воспринимаемой сознанием скоростью: политики в Вашингтоне, озлобленные митингующие движения «Захвати Уолл-стрит», собрания Движения чаепития, таблицы и графики с данными по безработице, хаотичные судебные заседания, возмущенные говорящие головы, люди, покидающие со слезами на глазах фабрику Barter Brothers. Уже с первой минуты сериала мы становимся свидетелями новой и уже до боли знакомой американской экономической трагедии. Шоу исключительно реалистичными средствами создает атмосферу серьезности происходящего и одновременно тревожности при первом же знакомстве с Джоном Барреттом, олицетворением нового стерилизованного постмиллениумного мужчины, живого символа развала патерналистского общества. И, Бог мой, надо отдать ему должное, играл роль символа он отлично, не так ли?

Тьфу, я не планировала открывать эту серию постов о ТОМ шоу рассуждениями о политике. Обещаю, в конечном счете я доберусь и до увлекательного и кровожадного хоррора. Вам придется потерпеть меня… ТАК ПОВЕЛЕВАЕТ КАРЕН!!!

Если «Одержимая» желала идти по стопам огромного количества своих предшественников – архиконсервативных фильмов и хорроров об одержимости злыми духами, то она решилась опереться в повествовании на поникшие плечи подавленного главы семьи . Посыл был вполне очевиден. Папа Барретт сидел без работы. Соответственно, семья и общество в целом находились в состоянии полномасштабного разложения. В подводке о бедной маме, Саре Барретт (непоколебимой кассирше в банке), даются только обрывочные справочные данные. Лишь позже в пилотной серии мы узнаем, что она единственная кормилица семьи, когда она вскользь упомянет о работе во время интервью-исповеди (видите, что они придумали для этого сегмента шоу????). Саре во вступлении практически отводится роль предмета реквизита. Мы видим монтаж из свадебных фотографий и фотографий дочерей, Мерри и Марджори.

На фотографиях все улыбаются и выглядят счастливыми, однако на заднем плане уже звучит зловещая музыка… (пам, пам, ПАМ!)

Глава 3

Я объясняю Рэйчел, что не было какой-то точки отсчета, «нулевой отметки» в произошедшем с Марджори и нашей семьей.
Даже если такой момент и был, я о нем не знала в возрасте восьми лет, да и нынешней мне с высоты моей почти четверти века не удавалось взглянуть на прошлое ясным взглядом. Что еще хуже – воспоминания перемешиваются у меня и с кошмарами, и с экстраполяцией, и с искаженными пересказами моих бабушек, дедушек, тетушек и дядюшек, и с городским фольклором, и с враньем, которое распространяется в СМИ, массовой культуре и почти беспрерывном потоке контента сайтов, блогов и каналов YouTube, которые посвящены телепередаче (стоит признаться, что я читаю в онлайне гораздо больше материалов, чем стоило бы). Все это неизбежно путается с тем, что я знала тогда, и с тем, что я знаю теперь.
В некотором роде факт, что моя личная история, в буквальном и в переносном смысле терзаемая внешними силами, не принадлежит мне, вызывает не меньший ужас, чем то, что произошло в действительности. Почти.
Приведу небольшой пример прежде, чем мы перейдем к рассказу.
Когда мне было четыре года, мои родители сходили два раза на «Встречи супругов», которые проходили в выходные дни при поддержке церкви. По рассказам, полученным через вторые, третьи и даже четвертые руки, я узнала, что настоял на этом папа. Он надеялся, что программа поможет им с мамой преодолеть сложный период в браке и вернуть Бога в их отношения и жизни. К тому времени мама уже не была католичкой, да и вообще не исповедовала какую-либо религию. Она была настроена категорически против этой затеи, но все же сходила на встречи. Почему она согласилась – тема, открытая для выстраивания любых предположений. Мне или кому-то другому она так и не объяснила почему. То, что я сейчас об этом говорю, крайне смутило бы ее. Первые выходные прошли неплохо. Они жили в треугольном доме-шалаше, гуляли в лесу, участвовали в групповых беседах и выполняли упражнения по выстраиванию диалога. Каждая супружеская пара поочередно записывала и потом озвучивала ответы на вопросы о брачной жизни. Темы часто представлялись в контексте какой-нибудь притчи или отрывка из Библии. По всей видимости, со вторыми выходными все пошло не так гладко. Мама ушла прямо с общего собрания; поговаривают, что папа перед лицом всех собравшихся сослался на строфы «Ветхого Завета» о женах, которые должны повиноваться мужьям.
Суть в чем? Есть вероятность, что бегство мамы в тот уикенд – большое преувеличение. Мои родители в самом деле прервали вторую часть программы и, в конечном счете, провели ночь в казино где-то в штате Коннектикут. Кроме того, хотя известно, что папа вновь обрел религию, когда мы были постарше, ни он, ни мы не посещали католическую или любую другую церковь многие годы до попытки проведения обряда экзорцизма. Упоминаю все это я для того, чтобы рассказ был точный и без отрыва от контекста. Плюс, вполне возможно, что папа вообще не цитировал Библию (вне зависимости от того, сколько людей верит в обратное).
В то же время я не хочу исключать вероятность того, что папа все-таки бросил маме те оскорбительные строфы. Это вполне в его духе. Все остальные детали этой истории легко представить: мама пулей вылетает из их домика, папа бежит следом, моля о прощении и принося глубочайшие извинения, а затем увозит ее в казино, чтобы загладить свою вину перед ней.
Впрочем, все это не важно. Я помню о тех «Встречах супругов» только то, что мои родители уехали куда-то далеко, пообещав скоро вернуться. В четыре года я запомнила лишь слово «далеко» . Я не имела никакого представления о расстоянии и времени. Я только понимала, что они «далеко» . Это слово звучало необычайно зловеще, как мораль из басен Эзопа. Я была уверена, что они покинули нас, поскольку им надоело, что я ем пасту без соуса. Добавляя масло и перец к макаронам в форме рожков (именно такую пасту я предпочитала), папа неизменно ворчал, что он не понимает, как мне может не нравиться соус. Пока они были далеко, за мной и Марджори присматривала младшая сестра папы, тетушка Эрин. С Марджори-то все было в порядке, а я была слишком перепугана и взволнована, чтобы нормально спать. Я тщательно выстраивала караулы игрушечных животных в изголовье моей кровати, пока тетушка Эрин пела мне песню за песней. Со слов самой Эрин, не имело значение, что именно она пела, главное – чтобы это было что-то, что я слышала по радио.
Ладно, я обещаю не снабжать мой рассказ дальнейшими примечаниями с указаниями на все источники информации (как противоречивой, так и иной). В этом вступлении я просто хочу показать, как это все запутанно и как все может усложниться дальше.
Откровенно говоря, если абстрагироваться от влияния всех внешних факторов, я помню несколько вещей в самых мельчайших подробностях, столь ужасающих, что я боюсь затеряться в лабиринте воспоминаний. Есть моменты неясные и непонятные для меня. Будто бы я пытаюсь разобраться в чужих мыслях. Боюсь, в моей голове хронология и события запутались и исказились.
Итак, все же давайте начнем снова, просто держа все это в  уме.
Я хочу сказать этой не особо связной преамбулой, что я силюсь найти подходящее место для начала рассказа.
Впрочем, начало уже положено, не так ли?

Глава 4

Посреди спальни у меня стоял картонный домик для игр. Он был белый, с черными полосками, которые обозначали шиферную крышу, и с нарядными лотками для цветов под окошками со ставнями. Наверху была приземистая кирпичная труба, явно маловатая для Санты. Впрочем, к тому времени я уже не верила в Санту, лишь притворяясь, что все еще верю, чтобы угодить другим людям.
По идее, мне нужно было раскрасить белую основу моего картонного домика, но я этого не сделала. Мне как раз нравилось, что домик стоит весь белый под лазурным небосводом голубых стен моей комнаты. Фасад так и оставался нераскрашенным, зато внутри у меня было уютное гнездышко: все пространство усыпано одеялами и мягкими игрушками, а стены увешаны рисунками, изображавшими меня и родных в различных сценах и образах (Марджори чаще всего представала как воинственная принцесса).
Я сидела с книгой на коленях внутри моего картонного домика за плотно закрытыми окнами и дверкой. В руке я сжимала маленький складной фонарик для чтения.
Свинки с их несуразными пикниками меня никогда особо не волновали. Восторга у меня не вызывали и нелепые бананомобили, огурцы-машины и хот-доги на колесах. Лихач за рулем Пес Динго и бесконечно преследующая его офицер полиции Флосси порядком раздражали меня. Мои глаза вечно пытались найти этого пройдоху, Золотого Жучка, хотя к тому моменту я уже давным-давно нашла и запомнила все места, где он был: за рулем желтого бульдозера на обложке, потом в самой книжке – сзади, в грузовике козлика Микеля Анджело, и на водительском месте красного Volkswagen Beetle, который рассекал воздух на буксире грузовика-тягача. Чаще всего все, что было видно, – лишь пара желтеньких глаз, взирающих на меня из окна машины. Папа рассказывал, что когда я была совсем маленькой, я доводила себя до исступления, если у меня не получалось найти Золотого Жучка. Я ему верила, хотя мне было непонятно, что значит «дойти до исступления».
Мне было восемь лет – уже слишком взрослая, чтобы зачитываться книжкой «Машины, грузовики и все, что ездит» Ричарда Скарри, о чем мне постоянно напоминали родители. Самые большие тревоги семьи Барретт прежде, до событий с Марджори, были связаны с тем, что я читала или не читала. Родители беспокоились, что, несмотря на заверения нашего врача, мой левый глаз не укреплялся и не успевал за соседом в глазнице справа. Они предполагали, что именно из-за этого в школе я училась так себе и не проявляла интереса к книгам, которые больше подходили мне по возрасту. Читала я как раз хорошо, но интересовали меня больше всего истории, которые мы с сестрой придумывали сами. Маму и папу я успокаивала, расхаживая повсюду с состоящими из детских рассказов «хрестоматиями», как называла их учительница нашего второго класса миссис Халбиг. Я изображала, что читаю и книги для ребят постарше. Чаще всего я носила с собой что-нибудь из тех нескончаемых серий слащавых приключенческих книг, где все повороты простоватых сюжетов раскрывались уже в названии и где повествование обычно было завязано на некоей волшебной твари. Мне не составляло труда ответить на вопрос мамы, о чем эта книжка .
Так что я не читала и не перечитывала вечно одни «Машины, грузовики и все, что ездит». Поиски Золотого Жучка в тишине моего уединения были ритуалом, которым мы с Марджори предваряли добавление новой истории в книгу. Прямо на страницах книги мы уже вписали десятки сюжетов, которые затрагивали почти всех эпизодических персонажей, населявших мир Ричарда Скарри. Конечно же, все истории я не помню, однако была история о кошке, чья машина застряла в луже патоки. Коричневая масса пролилась из автоцистерны, для удобства снабженной надписью черными буквами «Патока». На кошкиной мордочке я пририсовала массивные очки в черной оправе. Точно такие, какие я носила сама. Эти же очки появлялись у всех персонажей, для которых мы писали истории. В пустое место вокруг кота и автоцистерны с патокой я вписала своим мелким аккуратным почерком (но жутко безграмотно) следующий сюжет: «Кошка Мерри опаздывала на работу на обувную фабрику, и тут бац – умудрилась застрять в вязкой патоке. Она так разозлилась, что у нее с головы слетела шляпа! Она простояла в патоке не один день и не одну ночь. Она так и стояла посреди дороги день за днем, пока ей на помощь не пришли множество дружелюбных муравьев, которые съели всю патоку. Кошка Мерри была в восторге и пригласила муравьев к себе домой, где она построила для них огромную муравьиную ферму, чтобы они остались жить с ней. Кошка Мерри постоянно с ними разговаривала, придумывала им имена, начинающиеся на букву М , и всегда давала им их самую любимую еду. Патоку!».
Истории в моей книжке Скарри были короткие и фантастичные со странно счастливыми или вселяющими надежду концовками. Сюжеты в основном придумывала Марджори, которая, естественно, всех персонажей-животных называла моим именем.
Обнаружив Золотого Жучка на последней картинке, я пулей выскочила из моего картонного домика. С книгой в руках я выбежала из спальни и понеслась по длинному коридору в сторону комнаты Марджори. Я специально бежала босиком и сильно топала ногами по паркету, чтобы она услышала, как я приближаюсь. Не предупредить ее о моем наступлении было бы нечестно.
Той осенью у нас дома был введен абсолютно новый режим приватности. Марджори стала закрывать дверь в свою спальню, что следовало понимать как «Мерри, держись подальше, а то я за себя не ручаюсь!». Дверь обычно была заперта, когда она делала домашку, и по утрам, когда она собиралась в школу. Марджори было четырнадцать лет. Она училась уже в 9-м классе школы. Новоиспеченная старшеклассница теперь утром тратила гораздо больше времени на сборы, чем в только недавно закончившемся детстве. Она оккупировала ванную комнату на втором этаже и потом уединялась в своей комнате вплоть до того момента, пока ожидающая ее в холле мама не начинала орать, что мы опоздаем в школу или на некую встречу по милости Марджори, которая ведет себя слишком высокомерно и «хватит уже прятаться в своей раковине». Я неизменно хихикала, когда слышала последнее, потому что мама выдавала всю эту тираду настолько быстро, что слова превращались в сплошной поток образов. Я каждый раз разочаровывалась, когда самая что ни на есть обычная Марджори, не спрятанная за створками морской ракушки, стремительно сбегала вниз по лестнице.
Был ленивый субботний день, так что я не ожидала, что дверь в ее спальню будет закрыта. Как и любая младшая сестра, я максимально уважала желание Марджори не держать дверь в комнату открытой, но Марджори определенно должна была услышать, как я несусь по коридору.
Слегка запыхавшись после бега, я остановилась перед большой дверью в спальню Марджори. Это была единственная дверь в нашем старом доме, которую мы не меняли. Дверь из массива дуба, выкрашенная в тон с полом в темный цвет, была той же толщины, что и стена, и могла спокойно выдержать натиск и полчищ варваров, и таранов, и маленьких сестричек. Дверь в спальню Марджори сильно отличалась от моей дверки-дешевки из пиломатериалов, которую с разрешения родителей я могла украшать и осквернять на свое усмотрение.
Ну и что с того, что это дуб? Так как это была суббота, я имела полное право в рамках четко обозначенных нами в ходе долгих дискуссий договоренностей постучаться в дверь к Марджори. Я так и сделала. Поднеся сложенную в рупор руку ко рту, я прокричала в замочную скважину:
– Читать пора! Ты мне обещала вчера!
До меня донесся ее пронзительный смех. Она, казалось, была в восторге, что ей что-то сойдет с рук.
– Что тут смешного? – Я грозно нахмурилась. Все внутри меня как-то неприятно сжалось. Дверь, видимо, была забаррикадирована, потому что она решила подшутить надо мной, писать со мной новый сюжет она явно не собиралась. Я снова выкрикнула: – Ты же обещала!
Марджори наконец ответила своим обычным голосом, от которого уже не было того впечатления, как от смеха, звучавшего, будто бы она надышалась гелием.
– Ладно, ладно. Проходите, мисс Мерри.
Я позволила себе небольшой победоносный танец, который я подсмотрела у Губки Боба. «Ура! Ух!». Я прижала книгу подбородком и удерживала ее у груди локтями, поскольку уронить ценный груз на пол я не хотела (плохая примета для книг). Для поворота дверной ручки мне нужны были обе руки. Потребовалось более одного удара плечом в неподатливую дверь и, наконец, под звуки моего собственного кряхтения я все же пробилась внутрь спальни.
Поскольку я была убеждена, что буду такой же, как Марджори, когда вырасту, посещение ее комнаты казалось мне взглядом в мое собственное будущее, которое походило на живую карту с постоянно меняющимися очертаниями. Марджори все время переставляла местами кровать, комод, письменный стол, разнообразные книжные шкафы и ящики из-под молочных бутылок, которые служили хранилищами новейших атрибутов ее жизни. Она также меняла местами постеры, календарь и украшения в виде небесных тел на стенах. Следуя примеру сестры, я каждый раз устраивала перестановку и в моем картонном домике. Правда, ей я об этом никогда не рассказывала.
В ту субботу кровать в комнате Марджори была задвинута до самого упора в дальний угол, прямо под единственное окошко в комнате, где вместо занавесок уже висела простая тонкая кружевная завеса белого цвета. Наложенные друг на друга постеры неаккуратно висели в произвольном порядке на стене напротив ее кровати. Все остальные стены были голые. Ее комод и зеркало были сдвинуты в другой угол, а книжные шкафы, прикроватная тумбочка и ящики из-под бутылок с молоком расставлены по оставшимся углам так, что середина комнаты оставалась полностью свободной от вещей. На чертеже обстановка комнаты была бы похожа на букву «X», но без крестика по центру.
Я медленно вошла в комнату на цыпочках, чтобы не задеть ненароком какую-нибудь невидимую мину замедленного действия и вызвать гнев Марджори, перемены настроения которой было все сложнее предугадывать. Любая предполагаемая провинность с моей стороны могла привести к ссоре, которая заканчивалась или слезами и моим бегством в картонный домик, или грубоватыми попытками папы выступить посредником между мной и сестрой. Папины увещевания обычно сводились к тому, что он орал громче и дольше нас обеих (в этом ему равных не было). Я остановилась посередине комнаты, ровно по центру «X». Мое сердце громыхало, как попавшая в сушилку монетка. Но я получала несказанное удовольствие от каждой секунды происходящего.
Марджори сидела, скрестив ноги, на кровати, спиной к окну. Пробивавшийся снаружи сероватый свет оттенял ее силуэт. На ней была белая футболка и новенькие треники, которые она получила от своей футбольной команды. Треники были оранжевого цвета, напоминая о Хэллоуине. Сбоку на одной из штанин была черная трафаретная надпись «Пантеры» . Темно-каштановые волосы Марджори убрала в тугой хвостик.
На коленях у нее лежала большая книга. Под словом «большая» я имею в виду не толстая, как словарь, а широкая: разворот книги полностью закрывал ее скрещенные ноги. Длинные и крупные страницы книги были красочно оформлены. По формату каждая страница книги была примерно того же размера, что и книжка Скарри, которую я все еще держала у груди, будто бы отгораживаясь щитом.
Я сказала:
– Откуда она у тебя?
Вопрос был явно лишним. Очевидно, что у Марджори в руках детская книжка, значит, – это одна из моих книжек.
Марджори верно уловила судорожные мысли, витавшие у меня в голове, и начала тараторить со скоростью четыреста слов в минуту.
– Только прошу тебя, Мерри, не злись на меня, умоляю. Мне просто пришла в голову замечательная история, и я поняла, что для нее не хватит места в твоей книжке. У нас же уже там есть история про патоку, помнишь? Извини, уже раскрыла часть сюжета. Да, это еще одна история о патоке, но она абсолютно  другая, Мерри, скоро сама убедишься в этом. Да к тому же книжка Скарри уже скорее всего заполнена до конца, и нам пора взяться за другую книгу. Поэтому я сходила к тебе в комнату. И знаешь, Мерри, я нашла идеальную книгу! Я понимаю, что неправильно было заходить к тебе в комнату без спроса, особенно когда я знаю, что рассердилась бы на тебя, если бы ты так пришла ко мне. Прости-прости, малышка Мерри, но ты только посмотри, что я написала и нарисовала.
Лицо Марджори было сплошной улыбкой с белоснежными зубами и широко открытыми глазами.
– Когда ты заходила ко мне в комнату? – Мне совершенно не хотелось ругаться, но мне нужно было понять, как она умудрилась пробраться в мою спальню. Я постоянно отслеживала, в какой части дома находилась Марджори, и когда ее дверь была заперта, я всегда направляла одно ухо как локатор в сторону ее комнаты, ожидая, когда дверь снова откроется со скрипом.
– Я прокралась, пока ты играла у себя в домике.
– Нет, этого не может быть. Я бы услышала.
Ее улыбка резко сменилась ухмылкой.
– Мерри. Это было поразительно просто.
Я охнула с тогда свойственной мне актерской наигранностью, уронила книгу и собрала руки в кулачки.
– Неправда!
– Я услышала, как ты говоришь сама с собой и игрушками, и тихонько вошла на цыпочках. Конечно же, пришлось сдерживать дыхание, чтобы не выдать себя. Я порыскала у тебя среди книжек, а потом я даже заглянула через трубу к тебе в домик, где ты все еще разговаривала сама с собой. Я была эдакая великанша, которая подумывает о том, не раздавить ли крестьянский домик. Но я оказалась доброй великаншей. Рррррр!
Марджори спрыгнула с кровати и стала со стуком шагать по комнате.
– Фи-фай-фо-ферри, чую вонючие ножки девочки Мерри.
Я крикнула в ответ:
– Это у тебя вонючие ноги! – Я захохотала, сама разразилась потрясающим рыком и стала носиться вокруг нее, уклоняясь от ее слишком медлительных «великанских» рук, тыча в бока сестры пальцами и шлепая ее по попе. Наконец, она подхватила меня на руки и повалилась на кровать. Я успела залезть к ней на спину и обхватить ее шею.
Марджори потянулась за мной, но не смогла меня успокоить.
– Ты слишком сильно дергаешься! Ладно, хватит, Мерри. Пора заняться нашей историей.
Я выкрикнула «Йей!», хотя у меня и было чувство, что меня переиграли. Марджори легко отделалась, хотя она умудрилась пробраться ко мне в комнату, выкрасть книжку и, что хуже всего, подслушать мой разговор с собой.
Марджори подтянула к себе на колени книгу. Она называлась «Вокруг света». На каждой странице была представлена оживленная рисованная сцена настоящего города или страны. Об этой книге я не думала уже давно, что уж говорить о чтении. Она никогда не была среди моих любимых.
Я ухватилась за книгу, но Марджори резко оттолкнула мои руки.
– До того, как ты посмотришь на мои художества, тебе нужно послушать историю.
– Хорошо. Рассказывай! – Я была почти вне себя от возбуждения.
– Помнишь, когда мы посещали этим летом океанариум и Норт-Энд в Бостоне?
Конечно же я помнила: сначала мы побывали в океанариуме, где Марджори и я, прижавшись лицами к стеклу трехэтажного резервуара в форме трубы, выжидали, пока мимо нас не проплывет одна из местных крючкозубых серых акул. Позже хмурая я болталась с поникшими руками (как щупальца у медузы) по сувенирному магазину после того, как мама и папа отказались купить мне резинового осьминога. Потом мы прогулялись до Норт-Энда и поужинали в каком-то модном ресторане с черными скатертями и белыми льняными салфетками. По дороге к крытой парковке мы наткнулись на кондитерскую, которая считалась лучшей в Бостоне. Мама заказала нам канноли, но я отказалась их есть, заявив, что они похожи на раздавленных гусениц.
Марджори начала:
– Итак, эта история произошла где-то сто лет назад в Норт-Энде. В те стародавние времена всю патоку хранили в огромных металлических цистернах высотой метров пятнадцать и шириной метров двадцать пять с лишним – гигантских, как целые здания. Патоку завозили поездами, а не грузовиками, как у тебя в книжке. – Марджори сделала паузу, чтобы удостовериться, что я слушаю ее. Я внимала ей, хотя мне и хотелось узнать, зачем людям было нужно так много патоки, которую я раньше видела только на страницах книги Скарри. Но я ничего не спросила. – Была середина зимы. Больше недели до начала истории стояли жуткие морозы. Было так холодно, что когда люди выдыхали, то пар в виде облачков сразу же замерзал прямо в воздухе, падая и разбиваясь на кусочки о землю.
– Круто. – Я изобразила, будто бы выдыхаю такое же обледеневшее облачко изо рта.
– Но после этого долгого мороза в Бостоне наступил один из тех странных зимних дней, когда неожиданно становится очень тепло. Жители Норт-Энда поговаривали: «Какой же замечательный день!» и «Не правда ли, самый прекрасный день в жизни?». Было так тепло и солнечно, что многие люди, оставив пальто, шляпы и перчатки дома, высыпали на улицу, и в их числе – десятилетняя Мария ди Стасио, которая вышла в любимом свитере, том самом, с дырочками на локтях. Она играла в классики. Ее братья подтрунивали над ней, но не делали ничего сверх обычной для них жестокости, поэтому она не обращала на них внимания.
Вдруг до всех в городе донесся какой-то рокот; никто не понимал, что происходит. Тем временем из цистерны с патокой выстрелили заклепки, металлические листы сложились, как листы оберточной бумаги, и сладкая липкая патока потекла во все стороны. Огромная волна покатилась по Норт-Энду.
– Ого. – Я нервно хихикнула. От образа огромной паточной волны захватывало дух. Но в этой истории было как-то слишком много странностей. Марджори говорила о конкретном времени и месте, а вместо смешных зверушек из книжки Скарри основными персонажами стали люди, которые не были названы в мою честь. К тому же история как-то слишком затянулась, и мне ни за что не удалось бы все это записать в книжке. Куда можно было бы вместить всю эту историю?
– Волна поднялась на высоту четыре с половиной метра и сокрушала всех и вся на своем пути. Она погнула стальные балки на Атлантик-авеню, переворачивала вагончики на железной дороге, вырывала здания из фундамента. Патоки на улицах было по пояс. Подхваченные волной лошади и люди тщетно пытались высвободиться из потока, но чем больше они сопротивлялись ему, тем сильнее застревали.
– Подожди секунду… – Я прервала ее. Что же происходило с этой историей? Обычно я могла вставить немного от себя в сюжет. Я высказывала свое неудовольствие или качала головой, и Марджори возвращалась к прошлому эпизоду, меняя историю, пока она не приходилась мне по вкусу. В этот же раз, вместо того, чтобы попросить ее начать с начала, я спросила: – А что случилось с Марией и ее братьями?
Марджори перешла на шепот:
– Когда цистерна взорвалась, братья Марии убежали в поисках безопасного места. Она тоже пыталась унести ноги, но бежала слишком медленно и обогнать поток не могла. Первой ее настигла тень волны, взобравшаяся по задней части ее ног и вверх по ее любимому свитеру к голове. Патока закрыла собой солнце, и самый прекрасный день сменила тьма. А потом Марию догнала и сокрушила и сама волна.
– Что? Она умерла? Зачем ты это говоришь? Какая ужасная история! – Я спрыгнула с кровати и засеменила, чтобы подобрать валявшуюся на полу книжку Скарри.
– Знаю. – По голосу Марджори можно было бы подумать, что она соглашается со мной, но ее рот снова растянулся в улыбку, а глаза сияли. Она выглядела гордой собой, будто бы только что рассказала самую лучшую из всех историй.
Я снова плюхнулась на кровать, усевшись напротив Марджори.
– Как ты могла придумать что-то подобное?
– Я ничего не придумывала. Это реальная история. Она на самом деле произошла. Мария и еще двадцать человек действительно погибли под волной патоки в Бостоне.
– Это выдумка, такого не было.
– Нет, это было.
– Не было!
– А вот и было.
После еще двух заходов спора в том же духе я все-таки уступила.
– Хорошо. Кто тебе об этом рассказал?
– Никто.
– Тогда ты узнала об этом из Интернета? Ты же понимаешь, не все, что пишут в Интернете, правда. Моя учительница говорит…
– Ты сама можешь посмотреть про затопление патокой в Интернете, я уже проверяла, там есть вся информация. Ну, по крайней мере, по большей части. Но узнала я об этом не из Сети.
– Тогда где?
Она пожала плечами, потом захихикала, перестала и снова пожала плечами.
– Не знаю. Проснувшись вчера, я просто знала об этой истории, будто она всегда была у меня в голове. Мне кажется, так бывает со всеми сюжетами. Даже из реальной жизни. Я понимаю, это неприятная, ужасная, нехорошая история, но я… Я не могу не думать о ней, понимаешь? Я представляю себе, как это ощущалось тогда, каково было бы мне на месте Марии, видеть, вдыхать, слышать и чувствовать то же, что и она в ту секунду, когда над ней нависла волна. Прости, не получается это объяснить. Я просто хотела рассказать тебе об этом, Мерри, поделиться с тобой историей. Понимаешь? – Она добавила в голос металла, который звучал всякий раз, когда она сидела над домашним заданием или кричала мне, чтобы я отстала от нее. – Ты можешь принять это, мисс Мерри?
– Наверно. – Я не верила ей и не понимала, почему она так силилась убедить меня, что об этой истории она узнала не из Интернета. Мне уже было восемь лет, и я больше не была наивной девчушкой. Когда я была совсем маленькой, Марджори рассказывала мне, что все вещи в ее комнате менялись местами сами по себе ночью, пока она спала. Причем она сообщала мне об этом с такой серьезностью, изображая досаду и потрясение, что я переживала вместе с ней ту же досаду и потрясение. Мои эмоции разрастались до почти критических значений, но как раз в тот момент, когда грозили политься слезы, Марджори умела остановить меня одной фразой: «Да ладно тебе, шучу я, шучу. Не переживай, Мерри-мартышка». Мне не нравилось, когда она называла меня «Мерри-мартышка».
– Посмотри, что я нарисовала. – Марджори придвинулась к месту, где я сидела, раскрыла «Вокруг света» и положила книгу нам обеим на колени. На страницах был изображен Амстердам, но она хорошенько потрудилась и переписала буквы названия, чтобы превратить подпись «Амстердам» в некое подобие «Бостона». Она нарисовала гигантскую цистерну, спереди у нее зияла ужасающая дыра с зазубринами, из которой на город изливались струи накаляканной коричневым фломастером патоки. Марджори также изобразила облаченных в спортивные курточки и при галстуках кошек и собак в стиле Ричарда Скарри. Завязшие в патоке животные барахтались, пытаясь спастись. Волна патоки нависла над обреченным поездом, его пассажиры, тоже переделанные в кошек и собак, вопили от ужаса.
Мне хотелось ударить Марджори, двинуть по ее тупому улыбающемуся лицу. Она издевалась надо мной, над моей глупенькой книжкой с ее нелепыми историями. И все же я не могла отвести глаз от страницы. Это было жуткое зрелище, которое сулило мне кошмары, но в этом безумии было что-то завораживающее.
Марджори сказала:
– Смотри. Вон Золотой Жук. – Она указала на желтенькую фигурку с перечеркнутыми глазками и протянутыми в поисках помощи тоненькими как прутики ручками, которые вздымались над паточным потоком. Он одновременно взывал ко всем и ни к кому конкретно.
Я молча захлопнула книгу. Марджори водрузила книгу ко мне на колени и потрепала меня по спине.
– Прости. Может быть, мне не стоило рассказывать тебе эту историю.
Я поспешно, возможно, даже слишком быстро, ответила:
– Нет. Ты можешь со мной говорить обо всем. Рассказывай мне истории. Но можно ли завтра историю, как раньше? Придуманную тобой?
– Да, Мерри. Обещаю.
Я медленно сползла с постели, намеренно стараясь не смотреть в сторону Марджори и глядя на скопление постеров на стене. Сначала, когда я вошла в комнату, я не заметила, что постеры теперь висят на стене внахлест. Виднелись только отдельные фрагменты собранной плеяды певцов, спортсменов и звезд кино. Разрозненные руки, ноги, волосы, пара глаз. Посреди этого коллажа из частей тел, будто бы на самом видном месте, выделялся рот, то ли в улыбке, то ли в злобной гримасе.
– Эй, как тебе мои постеры?
С меня всего этого было довольно. У меня в руках были обе книги, они были невыносимо тяжелыми.
– Так себе, – сказала я, надеясь, что мои слова ее хоть немного заденут.
– Не рассказывай маме и папе, они взбесятся. Но когда я проснулась, клянусь, в моей комнате все было именно так. Если посмотреть на постеры в зеркале…
– Заткнись! Несмешно! – Я выбежала из комнаты. Я не хотела, чтобы она увидела мои слезы.

Глава 5

Мои игрушечные зверушки, расставленные по стратегическим позициям в моей спальне, должны были выполнять роль часовых. Я развернула картонный домик так, чтобы щель для почты глядела на дверь. Оставшуюся часть тех выходных я провела в домике, выглядывая сквозь щелку в полной уверенности, что Марджори придет, чтобы либо извиниться, либо доказать умение пробираться сюда, когда ей заблагорассудится снова выкрасть у меня книжки, либо сделать что-то похуже, например, забраться ко мне в домик и развесить мои рисунки в виде кошмарного коллажа, который получился из ее постеров. Мне всегда удавалось придумать самые различные «что-то похуже».
С каждой утекающей минутой ее непоявления в моей комнате я ощущала все большее параноидальное отчаяние и все больше уверялась в мысли, что она вот-вот придет. Тогда я решилась подготовить ловушку, чтобы застать Марджори врасплох и поймать ее с поличным. По крайней мере, у нее точно были бы проблемы с мамой и папой, ведь она натягивала подростковую мрачную мину каждый раз, завидев меня на подступах к ее комнате. Я сняла пояс со своего махрового фиолетового халата, который я вообще не носила, и привязала его концы к столбику кровати и ручке двери. Пояс натягивался ровно настолько, чтобы через дверь мог свободно протиснуться только человек моей комплекции. Я также поставила поверх приоткрытой двери пустую пластиковую упаковку из-под апельсинового сока так, чтобы та опиралась на дверную раму. Если дверь открывалась больше, чем позволял пояс моего халата, то бутылка должна была сразу же свалиться на пол (а в идеале – на голову открывающего дверь). Марджори никак теперь не могла проникнуть ко мне, не застряв в двери или не устроив гвалт, который я обязательно бы услышала.
Я все же не ощущала себя в полной безопасности, поэтому я еще сконструировала камеры с детекторами движения и ноутбук из коробок от хлопьев к завтраку. Утро воскресенья я провела за проверкой данных по некоей мисс Марджори Барретт. Много всего узнала, скажу я вам.
Хотя Марджори и пообещала рассказать мне настоящую придуманную ей самой историю на следующий день, я намеревалась заставить ее ждать меня на этот раз. Пусть она придет за мной. Поэтому я осталась у себя в комнате и покидала ее только для того, чтобы поесть и сбегать в туалет.
Неудовлетворенная уже проделанной работой, я выстроила башню из книг, в фундамент которой легли «Вокруг света» и «Машины, грузовики и все, что ездит». Было невозможно вынуть ни одну из книг, чтобы не обрушилась вся конструкция. Я сама дважды попробовала вытащить их, и в результате заработала синяк от свалившихся на меня при обрушении башни книжек.
Когда я проснулась в понедельник утром, Марджори уже была в душе, а мои родители бродили по дому, спотыкаясь и бормоча проклятия. Я медленно села в кровати. У меня с груди слетела свернутая бумажка.
Закутавшись в покрывало, я проверила все мои средства обороны. Пояс от халата так и висел, нетронутый, и пустая упаковка из-под апельсинового сока была на месте. Мои игрушечные звери стояли на посту. От меня они получили нагоняй за то, что заснули и умудрились позабыть о службе. Я проверила камеры и компьютер. Ничего. Башня из книг осталась целой и невредимой, однако «Вокруг света» пропала. Ее украли. Вместо нее в основании башни лежала книга «Где тебе предстоит побывать» доктора Сьюза. Она что, просто выдернула книгу, заменив ее другой, умудрившись не уронить башню? Или она терпеливо разобрала башню по частям, взяла нужную книжку и снова собрала конструкцию? Неужели я сама забыла вернуть книгу на место во время моих собственных проверок башни на устойчивость? В любом случае, книги «Вокруг света» просто не было у меня в комнате.
Я ринулась в мой картонный домик и раскрыла свернутую записочку, которую она оставила у меня на груди. Это определенно было письмо от Марджори, а не от мамы или папы, хотя папа и любил попроказничать, когда он был в настроении.
Текст был написан зеленым карандашом.

Мерри-мартышка, я прокрадываюсь к тебе в комнату, когда ты спишь. Это продолжается уже неделями, с конца лета. Ты такая миленькая во сне. Прошлой ночью зажала тебе нос, пока твой ротик, наконец, не открылся, чтобы вдохнуть. Этой ночью – твоя очередь. Прокрадись ко мне в спальню в то время, когда ты должна уже быть в постели. У меня для тебя будет заготовлена новая история. С картинками и всем прочим. Будет весело! Прошу, не злись на меня и просто сделай это. 
xoxo 
Марджори 

Глава 6

Ужинали мы всегда на кухне, а не в столовой. Насколько я могла судить, наш обеденный стол был предназначен не для обедов, а для чистого свернутого белья, которое мы, по идее, должны были потом уносить наверх и аккуратно раскладывать по комнатам, но мы никогда так не делали. Груды одежды были уложены в неустойчивые стопки, которые разрастались до головокружительных высот и превращались в печальные кучки опавших носок и нижнего белья после того, как мы вытягивали из них то, что хотели надеть.
Мама приготовила спагетти и громко вздыхала в сторону моего отца, который все еще сидел за компьютером в гостиной. Все мы прислушивались к предательскому постукиванию клавиш по клавиатуре. Ужин был готов уже минут пять назад. Марджори и я сидели перед полными тарелками свежесваренной пасты, от которых шел пар. Ее спагетти были политы томатным соусом, мои были приправлены растопленным маслом, перцем и запорошены тертым сыром. Мама говорила, что мы не можем есть, пока «он  не осчастливит нас своим присутствием». Предполагалось, что запрет для нас приступить к трапезе послужит наказанием ему.
Я схватилась за живот и, покачиваясь на стуле, объявила:
– Я умру, если не поем! Папа, ну, сколько можно!
Затерянная в складках толстовки Марджори сидела вся ссутулившаяся и неряшливая. Она прошептала мне:
– Помолчи, мартышка.
Сказала она это, по всей видимости, достаточно тихо, чтобы услышала ее только я. Во всяком случае, мама, стоявшая прямо за нами, не цыкнула на Марджори.
Папа на цыпочках прошел в кухню и уселся за стол. Меня всегда поражало, как он, такой крупный мужчина, мог передвигаться столь тихо и грациозно.
– Извините. Нужно было проверить пару сообщений. Мне пока еще не ответили изо всех мест, откуда я ждал ответа.
Папа потерял работу уже более полутора лет назад. Сразу же после окончания средней школы он начал работать в Barter Brothers, базирующейся в Новой Англии компании по производству игрушек. После девятнадцати лет каторжной работы он возглавил экспедиционный отдел. Дела у Barter Brothers шли неважно не один год, и папа пережил несколько сокращений штата, однако от продажи фабрики его ничто не могло уберечь: его отправили восвояси. Другую работу он еще не нашел.
Мама заметила:
– Уверена, что все можно было бы сделать и после ужина.
Тем вечером она была особенно беспокойной. Скорее всего, все началось в тот момент, когда они с Марджори вернулись домой. Они куда-то ездили, не знаю уж куда. Не успела захлопнуться входная дверь, а Марджори уже была наверху у себя в комнате. Мама швырнула ключи на кухонный стол и вышла на задний двор покурить. Она выкурила три сигареты. Да-да, я считала. Три сигареты были сигналом: что-то не так.
Наш круглый кухонный стол был светло-коричневого оттенка, который никогда не слыл модным. Ножки у него ходили ходуном, как у старой собаки. Когда папа начал отбивать барабанную дробь руками по столу, тарелки и стаканы запрыгали и застучали друг о друга.
Он сказал:
– Почему бы нам сегодня не произнести слова благодарения перед едой?
Это было что-то новенькое. Я посмотрела на маму. Она закатила глаза, придвинула стул поближе к столу и отломила большой кусок чесночного хлеба.
Марджори сказала:
– Пап, ты что серьезно? Благодарение?
Я спросила:
– Что значит благодарение?
Мама сказала:
– Давай, объясняй.
Папа улыбнулся и пригладил темную жесткую бороду.
– А ты не помнишь? Неужели так давно не произносили благодарение?
Я пожала плечами.
– В моей семье мы всегда читали благодарение. Это значит, что, собравшись за обеденным столом, мы в нескольких словах благодарим Бога за еду и за тех, кто нас окружает в жизни. Это вид молитвы.
Марджори не удержалась от смешка и глубоко ввинтила вилку в свою кучку красных спагетти.
– Папа, это же не обеденный, а кухонный стол, – заметила я, гордая тем, что мне удалось найти лазейку для того, чтобы увильнуть от этой затеи. У меня отлично получалось находить бреши в логике.
Мама сказала:
– Почему тебя потянуло на это именно сейчас?
Папа поднял руки вверх в знак поражения и пробормотал неуверенное объяснение.
– Просто так. Подумалось, что это будет мило. Хорошее занятие для семьи во время ужина.
Мама ответила:
– Прекрасно. – По ее тону было понятно, что все далеко не прекрасно. – Просто заводить новую традицию за ужином – серьезное дело. Можем обсудить позже.
Я заявила:
– Да, можно устроить семейный совет по поводу благодарения. – По идее мы должны были обсуждать всей семьей большие решения и важные дела, но обычно такие советы устраивались из-за печальных новостей, например, когда дедушка умер, и когда собаку Максин пришлось усыпить. Семейные собрания проводились и по случаю раздачи новых поручений по дому Марджори и мне. На таких собраниях царила показушная демократия. Марджори и мне была уготована честь выбрать задания себе по вкусу из списка, в котором никогда не значилось ничего такого, что бы мы на самом деле хотели делать: например, сидеть на диване, смотреть телевизор, читать книги, придумывать истории. Из заседаний семейного совета никогда не выходило ничего путного.
Папа прокомментировал:
– Великолепное предложение, мисс Мерри. – Он громко всосал макаронину подлиннее, чтобы повеселить меня.
– Мне кажется, что это плохая идея. – Марджори умудрилась спрятать большую часть лица за распущенными волосами и широченными рукавами.
– Тебе никогда не нравятся мои идеи! – парировала я, готовая к бою. Я похлопала себя по ноге, чтобы удостовериться, что послание с признанием Марджори по-прежнему в переднем кармане моих джинсов. Я еще не воспользовалась картонным ноутбуком для анализа письма, но это не имело значения. У меня было письменное доказательство того, что Марджори пробиралась ко мне в комнату и выкрадывала оттуда вещи. Я была готова пустить его в ход в любой момент, если Марджори продолжит злобствовать.
Мама сказала:
– Успокойся, Мерри, речь не о тебе.
– А что, собственно, плохого в этом, Марджори? Объясни, пожалуйста, – произнес папа. Мы понимали, что он не сердится, поскольку он всеми силами старался показать, что не злится.
– Все плохо.
Мама и папа переглянулись. Марджори умудрилась сделать так, что родители снова были заодно.
– Сегодня была тренировка?
– Изящный уход от темы разговора, пап.
– А что такого? Просто интересуюсь.
– Я сегодня была на приеме .
– А. Точно. Прости. – Раздражение сразу же отпустило папу, и он вжался в стул. – Как все прошло?
Тогда я абсолютно не понимала, о чем они говорят, и неведение сильно нервировало меня.
– Просто великолепно. – Поза и положение Марджори остались прежними, а вот голос ее ослаб и как бы улетучился куда-то, будто она вот-вот заснет. Но затем она повернулась ко мне и сказала: – Папа хочет, чтобы мы все помолились за то, чтобы когда-нибудь оказаться на небесах.
Я снова проверила, на месте ли ее письмо, и пообещала себе усилить меры безопасности в спальне. Может быть, стоит подумать о детской присыпке на полу, чтобы отслеживать следы чужих ног.
Папа заметил:
– Вот это было ни к чему. Вообще, мама права. Мы можем обсудить это в другой раз…
– Мы поели, мы попили, червячка мы заморили, – сказала Марджори. Затем она засунула себе полпорции спагетти в рот, шуточно раздвигая набитые пастой щеки. Но никто не смеялся. Спагетти и соус вываливались у нее изо рта и стекали по подбородку вниз, обратно в тарелку.
Мама и я одновременно воскликнули:
– Марджори, ты ведешь себя отвратительно!
– Фу, гадость!
– Слушайте, я всегда старался уважать вас всех и не навязывать вам мою веру, так что…
– Пытаясь заставить нас молиться?
– Ну и что с того!.. Вы должны уважать мою веру! – Папин голос теперь гремел громче, чем прежде его же барабанящие по столу руки. В груди у папы будто бы был запрятан рупор, от которого трещали стены и трясся фундамент. Он опустил голову и нацепил на вилку пасту.
Мне сложно было понять, что думает обо всем этом мама. Обычно она не давала папе спуску за крики, и он сразу же извинялся перед нами. Сейчас же, не нарушив нашего общего молчания, мама сидела, опершись подбородком на сложенные руки, и смотрела на Марджори.
– Пап, а мы на самом деле говорили о рае сегодня. На приеме. – Марджори вытерла лицо тыльной стороной руки и подмигнула мне.
Папа перестал брать меня в церковь, когда мне исполнилось четыре года. Все, что осталось в моей памяти от этих походов, – это скука, деревянные скамьи и большой холм за церковью, с которого мы обычно скатывались на санках. Поэтому небеса были для меня туманной карикатурой из запутанных образов, тиражируемых в массовой культуре: пышные облачка, арфы, крылатые ангелы, золотой солнечный свет, огромная рука, предположительно принадлежащая гигантскому человеку по имени Бог со струящейся белой бородой. Для меня рай был неизведанным местом, о котором в школе иногда говорили ребята, рассказывая об отправившихся туда умерших бабушках, дедушках и домашних зверушках. Я не понимала, что это, к чему это. Да и не особенно хотела разбираться в этом.
Марджори спросила папу:
– Я могу задать тебе тот же вопрос, что и доктору Гамильтону?
– Конечно. – Папа размазывал еду по тарелке, как обиженный полученным нагоняем ребенок.
– Ты же веришь в рай?
– Да, искренне верю, Марджори, и…
– Подожди, я еще не добралась до моего вопроса. Так вот, веришь ли ты, что в раю нас ожидают желающие разделить с нами вечность близкие люди – вернее, их призраки, духи и все такое?
– Да, но…
Марджори сказала:
– Подожди. – Она хихикнула. – Это все еще не мой вопрос. Как ты можешь быть уверен, что духи твоих любимых людей в раю настоящие?
– Я не понимаю, к чему ты клонишь.
– Я спрашиваю, как ты можешь знать точно, что ты говоришь именно с призраком твоего отца, а не с каким-нибудь демоном, прикинувшимся им? Что если демон идеально изображает дедушку? Разве это не было бы ужасно? Представь себе: ты сидишь в раю с тем, кого принял за дедушку. Дух похож на него, говорит, как он, и ведет себя, как он, но можешь ли ты быть совершенно уверен, что это именно дедушка? Проходит все больше и больше времени, и ты понимаешь, что никогда не сможешь быть уверен в этом. Ты никогда не сможешь быть уверен, что и все остальные духи вокруг тебя не спрятавшиеся под чужой личиной демоны. И твоя измученная душа будет вечно находиться в этих сомнениях, в ожидании того, что в какой-то момент вечности ты заметишь страшную, жуткую перемену в лице обнимающего тебя деда.
Марджори поднялась, прижимая к груди стакан с водой. Ее подбородок был красным от соуса для спагетти.
Сидя за маленьким круглым кухонным столом, я взглянула на маму и папу, которые смотрели друг на друга так, будто бы они не узнавали никого из присутствующих. Никто не проронил ни слова.
Марджори медленно покинула кухню. Мы вслушивались в звуки ее шагов, удалявшихся в глубь дома и затем наверх, в ее комнату. Наконец, мы услышали хлопок ее закрывающейся двери.

Глава 7

Я проснулась от звуков рекламы местного автосалона в 23:30. Кто-то орал: «Приходите к нам, цен ниже ни у кого не найдете!»  Я положила мой будильник-радио под подушку, чтобы меня не застукали родители.
В коридоре и спальне свет не горел. Это означало, что родители все выключили и уже отправились спать. Их спальня была прямо напротив комнаты Марджори. Дверь в их комнату была закрыта. За этими спальнями, на другом конце коридора была застекленная терраса. Через окна пробивался свет уличного фонаря.
Пол в коридоре холодил мои босые ноги, поэтому я шагала на пятках с завернутыми кверху пальцами ног. Я решила не тащить с собой книжку Скарри. Дверь Марджори была слегка приоткрыта. Из комнаты доносилась тихая фоновая музыка. Сквозь дверную раму проливался мягкий свет. Я не постучалась, а просто легонько толкнула ее массивную дверь.
Она сказала:
– Закрой дверь за собой. Тихонечко.
Я затворила дверь, повернув ручку с осторожностью взломщика сейфа.
В комнате был зажжен только ночник, который подсвечивал кровать Марджори. Мне пришлось прищуриться и поморгать, чтобы глаза привыкли к полутьме.
– Скорее скажи: моя комната такая же, как в прошлый раз, или что-то в ней поменялось?
Я осторожно осмотрелась. «Осторожно», потому что я старалась не вглядываться слишком пристально, боясь засмотреться и увидеть что-нибудь лишнее, особенно собрание постеров с переплетавшимися обрывками людей и оскалившимся ртом по центру.
Я ответила:
– Все по-прежнему.
– Может быть и так. Не знаю. Возможно, комната поменялась после твоего ухода. Может, вчера коврик и кровать были под потолком. Возможно, моя комната все менялась и менялась, а потом вернулась к прежнему виду как раз перед твоим приходом. Может быть, и твоя комната такая же и постоянно меняется, как моя, просто по секрету от тебя, так что ты этого не замечаешь.
– Прекрати. Я сейчас уйду к себе, если ты продолжишь в том же духе.
Марджори села на кровати. На ногах у нее лежала открытая книга. На ней была все та же одежда. Подбородок так и остался в красных пятнах соуса. Ее волосы были темные, сальные и тяжелые. Казалось, голова Марджори сгибается под их весом.
Марджори произнесла:
– Да ладно тебе, я просто дразнилась. Сядь рядом, Мерри. У меня готова для тебя новая история.
Покорно усаживаясь рядом с сестрой, я проронила:
– Знаешь, письмо твое мне не понравилось. – Я представляла себе, как Марджори прокрадывается в мою комнату и зажимает мне, спящей, нос пальцами. Мысль об этой сцене пугала меня. Та же сцена, но с точностью наоборот – ее нос между моими пальцами – вызывала у меня восторг. – Не ходи больше без спроса в мою комнату. А то маме расскажу. И записку твою покажу. – От ощущения собственной храбрости раздувало грудь и кружило голову.
– Прости. Не знаю, могу ли я тебе пообещать что-либо подобное. – Марджори помотала головой из стороны в сторону, будто бы прислушиваясь, не выходят ли мама с папой из своей комнаты в коридор.
– Нечестно это.
– Знаю. Но время новой истории. – Она развернула книгу на коленях.
Это была, конечно же, книга, которую Марджори выкрала у меня из комнаты: «Вокруг света». Марджори открыла книгу на странице с рисованной панорамой Нью-Йорка. Страницу заполоняли здания цвета красного кирпича и синего моря. Они так и пытались оттеснить друг друга в борьбе за место под солнцем. Улицы и тротуары, а равно и люди на улицах и тротуарах, были замалеваны толстыми зелеными штрихами. Марджори, должно быть, рисовала тем же зеленым восковым карандашом, которым была написана оставленная мне записка.
Она произнесла:
– Нью-Йорк – самый большой город в мире, так? Когда растущие существа… – Марджори прервалась. Ее пальцы прошлись по зеленым линиям на странице. – …начали там расти, это было предупреждением, что они могут расти, где угодно. Пробивающиеся через цементные дорожки саженцы постепенно захватили весь Центральный парк, опустошив водоемы и фонтаны. Существа просто росли, вытесняя траву и деревья, а потом и цветы на подоконниках многоквартирных домов. Наконец, они заняли и улицы. Когда люди пытались срезать их, они начинали расти еще быстрее. Никто не понимал, как и зачем они растут. Под улицами, ну, ты понимаешь, в канализации, почвы же не было. А они все равно росли. Лианы и стебли проламывались сквозь окна и стены в дома. Некоторые люди взбирались по растущим существам, чтобы красть из домов еду, деньги и телевизионные панели. Но в зданиях вскоре было уже не протиснуться ни людям, ни всему остальному, и дома попросту рухнули. А существа и дальше стремительно росли, по полметра в час. – Она продолжала рассказывать, как в пригородах растущие существа поглотили все красивые лужайки и садики, а заодно и дороги с тротуарами. В сельской местности и на фермах растущие существа погубили кукурузу, пшеницу, сою – весь урожай. Никто не мог остановить растущие существа. Люди выливали и разбрызгивали на них миллионы литров гербицида. А существа все росли. От безнадежности люди заливали их целыми бутылками средства для чистки канализации, щелочного раствора и отбеливателя. Ничего не помогало. Вся химия и отрава утекли в грунтовые воды, разъев все, кроме существ.
Мой палец следовал по завиткам зеленых линий на страницах с Нью-Йорком. Мою голову заполняли те самые расползающиеся вьюны, колючки и листья. Я не сразу заметила, что Марджори замолчала и уставилась на меня.
– Это еще не все. Спроси меня о чем-нибудь.
Я знала, какой вопрос она ожидает, и задала его.
– А что же будет с нами? Как нам победить растущие существа?
Марджори закрыла книгу и выключила лампочку для чтения, закрепленную на прищепке в изголовье ее кровати. Было так темно, что, казалось, в комнате, кроме нас, ничего и не было. Вот только это ничего было все-таки очень ощутимо: оно заполнило мои глаза и легкие и легло на мои плечи.
Марджори положила мою голову себе на колени. От ее ног пахло потом. Она грубовато гладила мне голову, пробегая пальцами через мои волосы. Отдельные пряди цеплялись за ее колечко настроения и с болью выдирались, увлекаемые им.
Она сказала:
– В конце концов остались всего две девочки. Они жили в домике на вершине горы. Тот домик как раз походил на картонный домик у тебя в комнате. Девочек звали Марджори и Мерри. Они жили одни с отцом. Мама их пропала много недель назад, когда отправилась в магазин за продуктами. Именно в тот момент растущие существа начали наступление на их городок.
Еды им не хватало, и с их отцом творилось что-то неладное. Большую часть времени он проводил взаперти у себя в комнате. Неважно обстояли дела и у бедной Марджори. Она заболела. Исхудала. Высохла. Ей слышались голоса, нашептывающие ей страшные вещи. Она решила не вылезать из постели и спать до тех пор, пока все не вернется на круги своя. Но план не сработал. Одна только храбрая маленькая Мерри оставалась сама собой.
В последний день их отец покинул дом в поисках еды. Он велел Мерри ни в коем случае не открывать входную дверь и держаться подальше от подвала. Шло время. Мерри не знала, что делать, поскольку Марджори кашляла, стонала и бредила. Сестре нужны были еда, вода, хоть что-нибудь. Мерри спустилась в подвал, надеясь найти там припрятанную еду, о которой семья, возможно, запамятовала. Вместо этого она обнаружила в подвале верхушки растущих существ, которые пробивались через земляной пол. Она смотрела, как они росли и росли. Подрастая, существа постепенно выкорчевали из грязи большой предмет, который свисал с растений как сломанная марионетка. Это было тело их матери. Вот Мерри и открылась страшная правда: отец отравил мать и закопал ее в подвале. Он также медленно травил и Марджори. Другого объяснения плохому самочувствию Марджори не было. Во всем был виноват их злой отец. Та же участь была уготована и Мерри.
Мерри выбежала из подвала, понеслась наверх к Марджори и забралась к ней в постель, под одеяло. Растущие существа начали пробиваться через кухонный пол и постепенно заполнили весь дом. Все вокруг стало зеленым. Маленький картонный домик на горе трещал и скрипел под напором растущих существ, которые проедали себе путь сквозь его полы, стены и потолки. И вдруг послышался громкий стук во входную дверь.
Марджори сделала паузу и осторожно, но настойчиво постучала по моей голове. Не настолько сильно, чтобы было больно, но достаточно ощутимо, так что казалось, будто она стучит из моей головы.
– Мерри попыталась проигнорировать стук в дверь. Вместо этого она задала Марджори два вопроса: «Что мы будем делать, если это не папа за дверью? А что будем делать, если это он?»
Я привстала и скатилась с колен Марджори на пол. Со стуком приземлилась на колени. Клацнули зубы. Я встала на нетвердые ноги. Слезы жгли глаза.
Я собиралась крикнуть «ты отвратительная сестра, ненавижу тебя!» …
Но тут Марджори проронила:
– Мне нехорошо, Мерри. Я не хочу тебя пугать. Извини меня. – Ее голос задрожал. Она закрыла лицо руками.
Я сказала:
– Все нормально. Ты же выздоровеешь? И мы снова будем рассказывать обычные истории, как прежде. Будет весело.
– Нет. Запомни историю о двух сестрах. Запоминай все мои истории, потому что… мою голову переполняют призраки. Я пытаюсь избавиться от них. Ты должна помнить именно историю про двух сестер. Хорошо? Не забывай. Прошу тебя, скажи «хорошо».
От Марджори осталась одна только тень на кровати. Ее можно было принять за кучу скрученных ненужных одеял. Я не могла разглядеть ни ее глаз, ни заляпанный соусом для спагетти подбородок.
Не дождавшись от меня ответа, она вскрикнула, словно на нее кто-то напал. Звук был такой оглушительный, что мне показалось, будто он приподнял меня с пола и отбросил назад.
– Скажи «хорошо», Мерри! Скажи!
Я ничего не сказала, а просто выбежала из ее комнаты.

Глава 8

Я хотела быть футболисткой, как Марджори, только лучше. У нее была хорошая нога, что в устах папы значило: она умела ударить по мячу сильно и отправить его далеко. А у меня обе ноги были хороши. Я была юркой и быстрой, могла с мячом обойти игроков постарше. Марджори была свипером в команде 9-го класса. Звучало круто. Я не знала, что это за позиция, но понимала, что Марджори была особенной или самой важной защитницей. Сама же я не желала быть свипером. Мне хотелось забивать голы, и я дулась каждый раз, когда тренер ставил меня в защиту.
Мы приехали слишком рано на тренировку, и мама предложила подождать тренера в машине. Сидя с голубым мячом цвета яиц певчего дрозда, я бдительно высматривала оранжевую рубашку тренера. Мама опустила окно машины наполовину и зажгла сигарету. Курение вблизи поля было запрещено.
– Почему папа перестал возить меня на тренировку? – Я знала, что этот вопрос вызовет у мамы раздражение, но я злилась на нее за то, что она затянула мне волосы назад. Мне же хотелось, чтобы они свободно развевались. Мне всегда нравилось, как моя шевелюра развевается за мной при беге, как хвост у воздушного змея.
– Ты хотела бы, чтобы меня здесь не было? Молодец, очень мило с твоей стороны.
– Да нет. Ты мне нужна здесь. Просто спрашиваю.
– Он поехал с Марджори на прием.
– Разве не ты обычно ездишь туда?
– Да. Но в прошлый раз все прошло не совсем хорошо. Доктор сказал, что, возможно, нам с папой было бы неплохо поменяться местами.
– Что случилось?
Мама вздохнула, и дым, который она обычно искусно выдыхала из уголка рта через открытое окно, вырвался и затуманил салон машины.
– Милая, ничего особенного, правда. Просто папина очередь съездить с ней.
Она лгала. Это было до смешного очевидно. Ее попытка скрыть от меня то, что она удерживала в себе, давала мне основания воображать самые различные ужасы, происходящие в кабинете врача. Не то чтобы я знала, о каком враче, собственно, говорила мама. Не то чтобы я вообще знала, что бывают разные доктора. Я как всякая второклассница думала, что доктор – это просто доктор, человек, который лечит больных. Впрочем, я понимала достаточно, чтобы начать волноваться, что у Марджори нашли рак или какое-то страшное заболевание с непроизносимым названием. У меня никогда не будет детей, но если я вдруг неожиданно и необъяснимо буду проклята материнством, то я торжественно обещаю отвечать на все вопросы своего ребенка, рассказывать ребенку все и не скрывать от ребенка ни одной неприятной детали.
Пытаясь выудить информацию, которую никто не собирался мне выкладывать, я пустила в ход единственный козырь, который у меня был.
– Мам, она себя в последнее время ведет довольно странно.
– Серьезно? В каком смысле?
Плакать захотелось просто от того, что я проговорилась. Это было больше ябедничества. Это было предательством сестры, которая, по всей видимости, была тяжело, страшно больна. Впрочем, какая уже разница. Я больше не могла держать все в себе. Я открыла рот и позволила всему, переполняющему меня, пролиться наружу. Я рассказала маме о том, что Марджори прокрадывалась ко мне в комнату по ночам и забирала мои книги, об истории с потоком патоки, о записке, о растущих существах, о том, что она говорила о призраках в ее голове. Сюжет про растущих существ я несколько приукрасила. В моей версии Марджори заявила, что существа вырастут прямо на футбольном поле во время тренировки и поглотят нас всех.
Мама потерла лоб одной рукой, а потом другой поднесла сигарету ко рту.
– Спасибо, что поделилась со мной, Мерри. Рассказывай мне, пожалуйста, все, что она делает… не знаю, как объяснить… все, что кажется странным. Хорошо? Это будет нам в помощь. Это поможет ей. – Она покачала головой и выпустила новую струйку дыма. – Марджори не должна была тебя так пугать.
– Я не боюсь, мама.
Мама открыла отсек между нами и вытащила оттуда красный блокнот размером почти с ее руку. Между страницами была аккуратно вложена ручка. Мама быстро сделала какие-то пометки.
– Ой, а мне можно такую? – Я потянулась за красной записной книжкой. Мама отдернула ее от меня.
– Мерри, нельзя все так хватать! Сколько мне тебе еще твердить об этом?
– Извини.
– Прости, что я накричала. Пойми, этот блокнот не для тебя. Доктор Гамильтон хочет, чтобы я записывала все, что происходит дома. – Кажется, она увидела, как дернулось мое лицо, потому что положила руку мне на плечо. – И я надеюсь, что ты не будешь думать, будто бы происходящее с Марджори каким-то образом происходит по твоей вине.
Своей вины я ни в чем не чувствовала. Однако ее слова заставили меня запаниковать. Я крепко ухватилась за мамин воротник и приподнялась с сиденья, чтобы приблизиться к ней. Я собиралась сказать ей, что Марджори вообще-то ничего плохого не сделала, что я преувеличила истории, которые она рассказывала, что мне они, в принципе, даже нравились, что мне хотелось послушать еще больше таких историй и что я может быть собиралась даже сама придумать что-то подобное. Вместо этого я сказала:
– Только пожалуйста, не говори Марджори, что я с тобой поделилась. Не делай этого.
– Не буду, солнышко. Обещаю. – Обещала она не по-настоящему. Это была просто точка в конце ее фразы.
Я села на место. Я все еще отчаянно хотела разобраться в том, что происходит.
– Я беспокоюсь о Марджори, даже если ты не беспокоишься.
Мама улыбнулась и затушила сигарету.
– Конечно же я беспокоюсь, Мерри. Очень сильно. Но Марджори оказывают помощь, и мы справимся со всем этим. Обещаю. Пока же постарайся быть особенно мягкой с сестрой. Проявляй как можно больше понимания. Она… Для нее сейчас все запутанно. Догадываешься, о чем я?
Нет, я не догадывалась. Но я утвердительно кивнула головой, так быстро, что у меня чуть не растрепались косички и слетели резинки.
Больше мы ни о чем не говорили, пока на парковку не въехал тренер на красной машинке, которая была бы в самый раз для любящего играть в прятки Золотого Жучка.
– Вот и он. Давай, иди, веселись. Слушайся тренера.
– Мам, я не могу пойти, пока ты не дашь мне наставление на тренировку, как это делает папа.
– А что он обычно говорит?
– Бей мяч насквозь. Голову вверх. И он говорит, что скорость не натренируешь.
Мама засмеялась.
– Что он хочет этим сказать?
– Не знаю, наверно, что я и так быстрая и что мне не нужен тренер! – Я тоже посмеялась, но смех получился натужным и маниакальным.
– Хорошо. Марш. Отличной тренировки, милая.
Мама поцеловала меня в лоб и осталась сидеть в машине. Я выбежала на поле и присоединилась к стайке моих подруг по команде. Оливия, самая высокая и блондинистая из нас, ткнула в меня пальцем и зажала нос:
– Фу, от Мерри пахнет дымом.
Тренер сказал ей, чтобы она вела себя прилично. Во время выполнения упражнений один на один я пнула Оливию, целясь в место над ее наколенником. Она свалилась на землю, вопя и прижимая ногу.
Другие игроки выкрикивали мое имя, умоляя меня пасовать им. Я их не слушала. Я быстро повела мяч мимо стонущей и корчащейся Оливии. Скорость не натренируешь.

Глава 9

Я села в кровати. Я понимала только, что я дома – в огромном мрачном пространстве, в котором где-то была заключена и Марджори, то ли потерянная, то ли прячущаяся. Сейчас она орала.
Сложно было понять, что Марджори не стоит непосредственно рядом со мной со сложенными в рупор руками. Ее голос был шокирующе громким. Она кричала душераздирающе. Такого крика я никогда больше не слышала – ни до, ни после. Ее пронзительный визг с перепадами тембра был зовом невменяемого человека. Звук накапливался, набирал мощь, гремел оглушительным взрывом, расширялся и волной накрывал все вокруг. Головокружительные перемены в ее голосе были моментальными и галлюциногенными. Она будто бы настраивала себя своим атональным плачем.
Я осторожно протиснулась через приоткрытую дверь, стараясь при этом не задеть все мои средства обороны. Истошный голос Марджори органными трубами разносился по коридору. Мои родители выбежали из своей комнаты, выкрикивая имя Марджори. Тщетно пытаясь запахнуть халаты, они ринулись в противоположный конец коридора. Хотя мне и было страшно, я помню, что злилась на них, моих бормочущих спросонья родителей. Были ли они вообще в состоянии защитить Марджори и меня? Могли ли они обеспечить нам безопасность?
Заметив меня, мама жестом остановила меня на моем конце коридора и крикнула:
– Быстро в кровать! Скоро приду!
В свою комнату я не последовала. Вместо этого я свернулась калачиком на полу коридора. Я давала мысленные клятвы Марджори, что она может рассказывать мне любые сумасбродные, жуткие и неприятные истории, какие только захочет, и что я ничего не скажу маме. Только пусть прекратит вопить.
Папа колошматил по двери и выворачивал дверную ручку. Дверь не поддавалась. Папа звал Марджори, но его было еле слышно. Никоим образом Марджори не могла его услышать. Мама вплотную приблизилась к нему и тоже пыталась докричаться до Марджори со словами «солнышко»  и «милая» , как будто бы она уговаривала ребенка съесть порцию брокколи. Они были в замешательстве, не знали, что предпринять. Они тоже были напуганы. Может быть, даже больше меня.
Наконец, папа взломал дверь, и моих ухватившихся друг за друга родителей озарил идущий из комнаты Марджори яркий золотистый свет. За светом последовал вулканический рокот, от которого у меня все полопалось в голове. Я схватилась своими маленькими ручками за голову и пыталась не дать ей расколоться, но отголоски гвалта просачивались в меня сквозь пальцы. К крикам Марджори добавился стук стен, пола, или сразу и того, и другого. Эхо все нарастало и усиливалось, пока все вокруг нас не гремело, стучало, грохотало и горланило. Я ощущала каждый звук всем своим нутром.
Папа крикнул:
– Боже мой , Марджори! Прекрати немедленно! – И исчез в ее комнате.
Мама оставалась в дверях и выкрикивала обрывистые наставления папе.
– Не надо! Осторожно! Мягче! Джон! Полегче! Не трогай ее! Пусть придет в себя сначала! Она не понимает, что делает!
Я поползла по коридору в сторону комнаты Марджори. Мои ладони и голые коленки по пути собирали пыль и грязь с паркета, уже много недель остававшегося без уборки.
Стук прекратился. Марджори все еще истерически кричала, но она все же немного успокоилась, настолько, что я смогла разобрать слова.
Марджори кричала:
– Уберите их из моей головы!
Папа:
– Все хорошо. Ты… Просто тебе приснился кошмар.
– Они такие старые. Не дают мне спать. Они постоянно там.
Мама:
– Ох, Марджори. Мама и папа здесь, с тобой. Все в порядке.
– Они всегда будут здесь. Их слишком много.
Папа:
– Шшшш, здесь никого нет, кроме нас.
– Мне не спрятаться от них.
Я уже была на полпути к ее комнате. Марджори больше не кричала. Голос ее звучал спокойно и невозмутимо. В ее тоне угадывалось обычное раздражение подростка, который едва может найти в себе силы пробормотать ответ на надоедливый вопрос родителей.
Голоса мамы и папы звучали все громче, в них слышалось отчаяние.
Мама:
– Прошу тебя, милая. Давай, спускайся!
– Нам от них не убежать.
Папа:
– Марджори, спускайся оттуда! Прямо сейчас!
Мама заорала на папу за то, что тот кричал на Марджори. Папа крикнул Марджори, чтобы та прекратила этот кошмар. И тут Марджори начала снова кричать на них обоих. Кричали все трое. Мне казалось, что это никогда не закончится.
Я впрыгнула в дверной проем, все еще пригнувшись к полу. Когда я подняла глаза и увидела Марджори, начала орать и я.
На следующее утро мама объяснила мне, что Марджори не помнит ничего из случившегося, поскольку она ходила во сне или что-то в этом роде. Я спросила ее про дырки в стенах. Мама попыталась отшутиться:
– Да, Марджори во сне еще и дерется. – Я не оценила шутку. Тогда мама объяснила, что Марджори приснился ночной кошмар, от которого так пугаешься, что тело кажется всем проснувшимся, а ты на самом деле спишь. Марджори была так перепугана, что пробила в гипсокартоне дырки. Наверно, это она пыталась убежать от того, что ей снилось. Мама заверила меня, что Марджори была достаточно сильна, чтобы пробить дырки в гипсокартоне, довольно ломком, особенно в тех местах на втором этаже, где штукатурка была старой и крошилась. Мамины слова должны были успокоить меня, однако у меня в голове не укладывалась мысль о ночном кошмаре, к которому теперь добавилось беспокойство по поводу того, что стены были такими непрочными. Что это за дом с рыхлыми стенами?
До всех этих объяснений про ночные кошмары и старую штукатурку, той ночью я, стоя в дверях комнаты Марджори, увидела вдавленную в стену Марджори. Она выглядела как паучиха. Паутиной ей служил концентрический коллаж постеров из блестящих обрубков тел, посреди которых она и зависла. Ее плечи и ноги были расправлены, как орлиные крылья. Руки, запястья, голени и щиколотки так вжаты в стену, что казалось, будто они медленно растворяются в ней. Марджори корчилась и крутилась на одном месте. Ее ноги покачивались над полом на высоте примерно моего роста. Папе пришлось смотреть на нее снизу вверх и дергать ее за толстовку. Он все требовал, чтобы Марджори проснулась и спустилась со стены.
Голова Марджори была повернута в нашу сторону. Лицо ее я не могла разглядеть сквозь копну волос. Марджори выкрикнула:
– Блин, не хочу больше слышать их. К чертовой матери все! На хрен, никогда, никогда не хочу их слышать!
Мама схватила меня за руку и повела по коридору обратно в мою комнату. Всю дорогу она меня успокаивала. Звуки из комнаты Марджори постепенно затихали по мере того, как мы продвигались по коридору. Мама резко отворила дверь моей спальни, сбив мой завязанный пояс от халата. Пояс лег на пол мертвой пушистой лианой. Моя пластиковая бутылка из-под апельсинового сока слетела с двери и стукнула маму по голове. Мама машинально провела рукой по лбу и запулила бутылку в сторону моего открытого шкафа. Я попыталась объяснить, что именно на нее свалилось, но она шикнула на меня и уложила в кровать.
Мама легла рядом со мной. У меня была истерика, и через слезы я постоянно спрашивала ее, что не так с Марджори. Она гладила меня по голове и врала, обещая, что все будет хорошо.
Я отвернулась от мамы, но она все еще крепко прижимала меня к себе, обхватив руками и ногами. Я попыталась вырваться, хотя мне и некуда было бы бежать, если бы я смогла освободиться из ее объятий. Мама стала напевать колыбельную мне в затылок. Вопли Марджори и крики папы теперь звучали как саундтрек из хоррор-фильма, в котором все изрядно переигрывали. Каким-то образом со временем все смолкло: крики, визги и песенка. Мы заснули.
Когда я проснулась, мама все еще спала в моей постели. Она перетянула на себя все одеяла, перевернулась и спала лицом к стене. Ее спина ритмично вздымалась и мягко опускалась. Вверх-вниз. Я лежала, повернувшись в другую сторону комнаты в направлении моего картонного домика. Я не помнила, когда последний раз смотрела на домик, как и то, как он выглядел, когда я отправилась спать много часов назад, до того, как я проснулась под вопли Марджори, или когда мама вернула меня в комнату и промурлыкала песенку мне в черепушку.
Я была спокойна. Плакать я больше не собиралась. Но и сна я лишилась той ночью, пытаясь понять, когда Марджори успела вновь побывать в моей комнате и была ли она здесь, пока мы с мамой спали. Я ощупала переносицу в поисках доказательств тому, что она пыталась зажимать мне нос.
Внешние стены, лотки для цветов на подоконниках, сланцевая крыша и даже труба были покрыты ростками тщательно прорисованных лиан и листьями с толстой черной обводкой, закрашенными зеленым фломастером. Растущие существа Марджори сдавливали мой домик. В окне торчал лист бумаги с двумя рисованными кошками в стиле Ричарда Скарри. Они будто бы выглядывали из окна в поисках меня. Кошки были сестрами. Старшая кошка была одета в серую толстовку с капюшоном и выглядела больной. Ее взгляд был безжизненным и осоловевшим. Глаза кошки поменьше были широко открыты и решительно глядели сквозь очки.
Я тихонько вылезла из постели, не разбудив маму. Достала рисунок из окошка домика. В нижней части листочка было написано:

Со мной все в порядке, Мерри. Вот только кости мои хотят пронзить кожу, как растущие существа, и прорваться в этот мир. 

В картонном домике было даже темнее, чем в моей комнате. Так глубокие воды всегда выглядят мрачнее мелководья. Я отступила от домика. Однако глаза предательски глядели на окошко. Возможно, мне показалось, но ставни будто бы слегка шевелились. Казалось, домик дышит. Я уставилась в окошко, внутрь домика. Мои глаза отчаянно пытались ухватиться за какой-нибудь кусочек информации, подсказку, мне нужно что-то, с чем можно было работать. Чем дольше я всматривалась туда и ничего не могла разглядеть, тем больше мне виделась внутри домика съежившаяся в норе из одеял Марджори, готовая выбросить руку за окно и схватить меня при следующем приближении. А может быть, она хихикала себе под нос и ползала по-паучьи по стенам и потолку домика в предвкушении того, как она свалится на меня и вопьется клыками мне в шею. Или, что еще хуже, может быть, она была жертвой в заточении там и хотела, чтобы я спасла ее. Но я не знала, как помочь ей.
Я пообещала себе, что, может быть, утром повешу рисунок с кошками-сестрами внутри картонного домика. Я сложила картинку и убрала ее в верхний ящик моего комода, положив рядом с предыдущей запиской от Марджори. Когда я вынула руку из ящика, на тыльной стороне ладони я заметила искусно выполненный отпечаток зеленого листа на кудрявой лозе.

Глава 10

Мама и папа беседовали на кухне.
Слово «беседа»  в нашем доме означало, что произошло что-то плохое. Чаще всего эти разговоры были организованными ссорами, которые по большей части касались дел по дому (в том числе куч белья на обеденном столе в столовой!) или воспитания нас, дочек. Вот некоторые из базовых пунктов в ходе стандартной беседы: папе не нравился снисходительный тон, с которым мама часто обращалась к нам; маме не нравились его крики и отсутствие системности в повышении им голоса; папа считал, что мама слишком скора на расправу; маме не нравилось, что ее дисциплинарные взыскания ставились под сомнение в нашем присутствии. Хотя беседы открывались едкими фразами, они каким-то образом всегда заканчивались как мотивационная речь перед началом нового матча: избитые обещания оставаться разумными перед лицом иррациональности, возобновленные обязательства выступать единым фронтом, играть как команда. Итак, складываем руки в кучу: на счет три – родительствуем! Готовы? Брейк!
В тот день они старались держаться тихо и осторожно. По крайней мере так осторожно, как это было возможно у нас дома. Я спряталась под обеденным столом в столовой и посматривала на их ноги, щиколотки, икры и колени. Мамины ноги дергались вверх-вниз, когда она говорила, и из стороны в сторону, когда говорил папа. Его ноги оставались неподвижными, будто бы не знали, что поделать с собой. Меня подмывало закатать им штанины и нарисовать на их коленях смешные рожицы с большими пухлыми губками.
Я трогала оставшиеся на тыльной стороне руки призрачные следы смытого маркера. Я оттерла зеленый листочек от Марджори сразу же после подъема. Теперь я об этом сильно пожалела.
Сначала до меня доносились лишь отдельные фразы моих родителей: обрывки рассуждений о врачах, приемах, рецептах, медицинской страховке и чрезмерной дороговизне чего-то. По большей части их слова сами по себе ничего мне не говорили. Но настрой их речи, как и слово «дорого» , были мне понятны. Они были обеспокоены, что уж говорить обо мне – я была очень сильно обеспокоена. Шпионить за ними из-под стола больше не казалось веселым времяпровождением.
Тут папа сказал:
– Выслушай меня.
Мама забросила ногу на ногу.
– Давай.
Папа бормотал какое-то время извинения по поводу последних нескольких недель и за то, что вместо того, чтобы целыми днями искать работу, он ходил в церковь прочистить голову и за наставлением. Он несколько раз повторил эти слова, подчеркивая их важность. «За наставлением» . Он так быстро и часто их проговаривал, что у меня в голове они слились в одно слово, напоминающее некое название неизведанной далекой страны, о которой я могла бы попросить Марджори написать историю в нормальных обстоятельствах. Папа встречался с отцом Уондерли, который оказался очень любезным, спокойным и умел утешить. Он ничего другого не имел в виду. Ходил он в церковь без какого-то большого плана на будущее, а просто занаставлением-занаставлением-занаставлением. Но ему в голову пришла мысль, что, может быть, Марджори стоит навестить отца Уондерли и тоже поговорить с ним.
– Черт возьми! – проронила мама.
Я прикрыла рот рукой, преувеличенно изображая удивление по поводу того, что мама выругалась. Мне пришлось сдерживать себя, чтобы не выпрыгнуть из-под стола, не погрозить маме пальцем и сказать ей, что ругаться нехорошо. Обычно она ругалась только в машине, когда другой водитель вел себя как придурок (ее любимое ругательство).
Папа остановил ее:
– Подожди. Я знаю, как ты относишься к церкви, но…
Однако места для «но» здесь не было. Мамина перекинутая на другую ногу нога начала раскачиваться взад-вперед как дубинка. Громким шепотом она заметила, что их дочь больна и нуждается в реальной медицинской помощи, что он не может позволить себе даже предполагать подобное и что вне зависимости от расходов – продадут дом, если что – они будут продолжать посещать доктора и проходить курс лечения.
Папа держался спокойно, постоянно приговаривая «я знаю» и заявляя, что он просто хотел попробовать другие варианты и что это ничему не помешает. Мама была категорически против. Она подчеркнула, что последнее, в чем нуждалась Марджори и остальные члены нашей семьи, в том числе папа, – это забить наши головы белибердой в исполнении отца Как-его-там. Это наверняка подорвало бы любые шансы и без того растерянной Марджори на излечение.
Я прошептала «белиберда», пробуя слово на вкус. Я пообещала себе использовать его при любом удобном случае.
Папа сказал:
– Ты не можешь быть в этом уверена. Как ты можешь знать это, Сара?
– Я об этом и говорю! Мы не можем сбиваться с курса лечения Марджори, поскольку у нас нет уверенности, что если мы откажемся от лечения, ей не станет хуже.
Папин вздох был долгим, будто бы у него внутри где-то была протечка.
– Ты будешь страшно злиться на меня, но я, это, уже свозил Марджори к отцу Уондерли.
– Что? Когда?
– Вчера.
– После приема?
Папа не ответил. Хотя мне не были видны их лица, я все же прикрыла свое лицо на тот случай, если обеденный стол вдруг расколется пополам и распадется, оставив меня на виду и без защиты. Мне нужно было как-то обезопасить себя от взглядов, которыми они, должно быть, обменивались в этот момент.
Наконец, папа сказал:
– Нет.
– Что ты имеешь в виду под этим «нет»? Ты не мог отвезти ее до этого… – Мама сделала паузу. Когда она заговорила снова, ее голос звучал так, словно провалился куда-то далеко вниз. – Джон, ты не мог.
– Я знаю, прости меня, да, но я не специально. Богом клянусь. Ей снова стало плохо в машине, как той ночью. Только было еще хуже.
– Какой же ты…
– Ты не понимаешь! Что она говорила и делала прямо в машине!
– Ты думаешь, я не понимаю? Будто бы это не я ездила с ней на все эти приемы? Наверное, это не мне приходилось каждый чертов раз извиняться перед секретарем и медсестрами? Это не меня оплевывали и царапали, Джон?
– Я… Я не знал, что делать. Она… – Папа замолчал.
– Ну, давай, скажи же. Сумасшедшая. Верно? Она потеряла рассудок. Почему же именно в этот момент не зайти в церковь? С твоей логикой не поспоришь.
– Марджори была невменяема. Я выплакивал мои чертовы глаза прямо там, на переднем сиденье. А она смеялась надо мной, рычала, как зверь, перечисляла, какими способами я хочу надругаться над ней, Сара. Моя доченька говорила так со мной. Тебе она высказывала подобное когда-нибудь? Говорила такое? Церковь была прямо по дороге, мне только нужно было остановить машину.
– Не верю.
– Я просто остановился и припарковался перед церковью. И знаешь, Сара, кажется, сработало. Она сразу же успокоилась. Отец Уондерли вышел к нам. Встреча прошла прямо в машине. Он сел на заднее сиденье. Они прекрасно поговорили. Незаметно для всех пролетел час.
– Ты хочешь сказать, что пропустил время приема? Того самого приема, на который именно тебя попросил прийти доктор Гамильтон?
– А много толку от твоего доктора Гамильтона? Есть какие-либо улучшения? Нет, ее состояние только ухудшается. Я подумал, что отец Уондерли сможет помочь ей. Теперь я знаю, что он сможет ей помочь. Помочь всем нам.
– Вот пусть он для начала поможет тебе найти работу и поможет нам выплатить ипотеку. Только пусть подальше держится от Марджори.
Они оба начали сбивчиво кричать друг на друга, как никогда прежде. Это было невыносимо, и, протиснувшись между ножками стола и стульев, я выползла из столовой в холл. Должно быть они меня заметили, потому что ругань прекратилась. Я помахала им с улыбкой во все зубы, делая вид, будто я ничего не слышала. Они ответили мне вымученными улыбками. Мама попросила меня пойти наверх и добавила, что они почти закончили.
Я пожала плечами. Ко всему этому я относилась спокойно. В моей голове кружилась мешанина из их слов. Мне хотелось узнать, как выглядит этот отец Уондерли, которого упоминал папа. Молодой он или старый? Высокий или коротышка? Худой или толстый? Потом мое внимание переключилось на более индивидуальные и конкретные детали. Большие ли у него костяшки пальцев рук? А что, если у него одна нога короче другой? Мог ли он языком дотронуться до кончика носа, как получалось у моей подруги Кары? Просит ли он добавить огурчики в чизбургер? Появляются ли у него в уголках глаз морщинки, когда он улыбается? Зевнет ли он, если я зевну? Как звучит его голос, если он так нравится папе?

Глава 11

Дверь в комнату Марджори, должно быть, была открыта, поскольку я услышала, как она напевает песенку. Мелодия была предельно заунывной, это была самая грустная песня на свете. Ноты, как опавшие листья – красные, бурые и фиолетовые, – слетали вниз по лестнице в холл.
Я потянулась вверх и прикрыла глазок на входной двери пальцем на случай, если кто-то стоит на нашем крыльце и пытается заглянуть к нам в дом. Я прошептала через дверь:
– Кто там? – Ответа я не услышала. Дважды стукнула по двери на удачу.
Я пошла зигзагом по лестнице, стуча по стене. Потом пошла по диагонали, чтобы ударить по перекладинам перил. Я наступала на черные ступеньки, будто бы те были клавишами рояля. На первой площадке я произнесла:
– Что это за песня? – На второй площадке я сказала: – Прекрати мычать. Песня застрянет у меня в голове.
Когда я поднялась наверх, то увидела, что Марджори не в спальне, а сидит на маленькой застекленной террасе, выходившей окнами на передний двор. Она свернулась на пухлом двухместном диванчике и копалась в смартфоне. На ней были красные шорты и черный спортивный топ.
Марджори прекратила напевать, когда я показалась на террасе.
– Что эта за песня? Ой, накинь хотя бы рубашку!
– К чему ойкать? Девушки ходят так на пробежку и в фитнес-зал.
– Какая разница? Мне так не нравится. – Хихикая, я потянулась и похлопала ее приподнятые груди. Свои движения я сопроводила звуком «бум-бум-бум»  и заявлением: – Не хочу грудь. Никогда.
– Мерри! – Марджори оттолкнула мою ладонь, скрестила руки на груди и засмеялась. Искренне расхохоталась, по-настоящему, в первый раз за многие дни, а может быть и недели. Я растаяла в умиротворении и слепой любви. Марджори была снова моей Марджори: той Марджори, которая пряталась со мной под одеялом, когда в фильме наступал страшный момент; той Марджори, которая заехала в нос жившему по соседству Джимми Мэттьюсу после того, как тот подкинул мне за шиворот дохлую муху; той Марджори, которая отпускала шуточки по поводу мамы и папы и сумела рассмешить меня, да так, что я хохотала до поросячьего визга, после того, как родители накричали на меня и наказали, когда я оставила вмятины на проржавевших дверях гаража, отрабатывая пенальти.
Марджори сказала:
– Что я могу тебе сказать, сожалею, мартышка. У девочек есть грудь. И у тебя она будет через несколько лет.
– У меня будет это  через несколько лет? – Я изобразила, что кричу, прикрыла грудь руками и заявила: – Фу, гадость, ни за что!
Я снова заставила Марджори смеяться.
– Откуда ты такая взялась? Ты иногда бываешь такой дурехой.
– Без тебя знаю. – Я положила руки на подлокотник дивана и начала подпрыгивать вверх и вниз, закидывая ноги назад в дурацком танце. Я спросила: – Как дела в школе?
– Отлично. Меня там не было.
– Почему?
– Ты же знаешь, плохо себя чувствую.
– Расскажи, что значит побывать у сих-ки-а-тра? – Я произнесла слово, разбив его по слогам, чтобы не ошибиться.
Марджори передернуло.
– Да ничего особенного. Он задает вопросы. Я отвечаю на них так, как должны отвечать хорошие девочки. Потом ухожу и жду, пока он говорит с мамой.
– Он приятный человек?
– Он для меня как обои. Он для мебели, понимаешь?
Я представила себе психиатра, облепленного желтыми обоями из террасы.
Еще один вопрос:
– Почему ты сидишь здесь? – Возможно, мама и папа велели ей больше не проводить столько времени в одиночестве в ее комнате.
– Да просто так.
Мне вспомнились дырки в стене ее спальни. Я представила, как стена плачет пылью и штукатуркой. Неудивительно, что она предпочла сидеть на террасе.
– С кем переписываешься? – как бы невзначай спросила я, будто бы мне были известны ее подростковые тайны.
– Да просто с друзьями. Ты не против? – Она больше не смотрела на меня, а уставилась вниз, на мерцающий экран телефона.
– Что за друзья? Я их знаю? У них бостонский акцент? Им нравятся зеленые M&amp;M’s с арахисом?
– Можешь теперь оставить меня в покое, – проговорила Марджори, но без особого напора. Она не была особенно раздражена или рассержена. Пока. До этого было еще далеко. Я могла еще подоставать ее.
Пытаясь изобразить шутливый тон, я сказала:
– Знаешь, это же не твоя комната. Я могу быть здесь, если мне хочется. – В отличие от ее спальни (да и моей, если подумать) маленькая терраса, ярко освещенная природным светом, который только усиливался благодаря сочетанию жизнерадостных желтых обоев и простых уютных прямоугольных очертаний помещения, казалась безопасным местом. Здесь не было шкафов, кроватей и картонных домиков. Не было теней и укромных мест, куда можно было бы спрятаться. Здесь, в этом нейтральном пространстве, мы были равны.
Я спросила:
– Ты переписываешься с отцом Уондерли?
Она резко вскинула голову. Все в ее лице сморщилось, сжалось или скрутилось. Кожу будто бы вывернуло наизнанку. Преобразившееся лицо было сплошной маской негодования. Мои танцевальные экзерсисы сошли на нет. Я убрала руку с подлокотника дивана.
Марджори тяжело вздохнула, показывая, кто здесь старший.
– Мерри, на самом деле ты ничего не понимаешь. Прекрати прикидываться.
– Кое-что я знаю. Я только что слышала, как мама и папа ссорятся по поводу него и тебя. Они все еще ругаются там внизу, на кухне. Мама просто бешено злая на папу. Ты бы ее слышала. Она даже выражается и все такое. – Я умолкла, но мой рот продолжал двигаться. Губы артикулировали беззвучную тираду: Я в самом деле их слышала. Было дело .
– Вот снова ты вытворяешь это со ртом. Прекрати. Ты больше не ребенок.
Когда я ходила в детский садик, я продолжала шевелить ртом после того, как заканчивала говорить. Маме казалось это милым. Папа утверждал, что мой рот не поспевал за всем, что у меня на уме. Марджори говорила полуфразами и гримасами доносила до меня их окончания. Я понимала, что она просто подшучивает надо мной, но все же зацикливалась на ее двигающихся губах, ожидая, что она, сама того не желая, выболтает советы о том, как должны вести себя настоящие взрослые девушки. В те времена я переворачивала корзинку для мусора в ванной комнате на втором этаже. Вставая на нее, я могла посмотреться в зеркало и училась говорить, а также не шевелить губами, когда я заканчивала говорить. Губы продолжали упорно бороться за право выразить иллюзорное заключительное слово.
Мне казалось, что я это уже переросла. Ужаснувшись, что рот снова подло предал меня, я сказала:
– Знаю. Прости.
– Не знаю, что ты услышала от папы, но с этим гнусным старым священником я не разговаривала. Даже «привет» ему не сказала. Говорили они с папой. Тупо молились. А я просто сидела в машине. Полностью игнорируя их.
– Не сомневаюсь.
Наши веселые посиделки на террасе быстро рассыпались на крошащиеся кусочки, которые были так же очевидны и заметны, как изъяны на облезающих и заляпанных желтых обоях на стенах. Нужно было только смотреть достаточно долго, чтобы увидеть все эти несовершенства.
– Заткнись, Мерри. Тебе лучше не соваться не в свое дело.
– Но…
– Никаких но. Хоть на одну секунду замолкни. Слушай. – Она не наклонилась вперед. Ее тело вообще не шелохнулось. Она держалась расслабленно, все еще с телефоном в руке, но говорила она крайне сухо, от чего впечатление было еще хуже. – Я знаю, что ты рассказала маме о новых историях, о растущих существах. Какую бредятину ты несла по поводу того, как они захватят футбольное поле! Об этом вообще не было речи.
Я одновременно обмякла и отмахнулась.
– Прости. – Я старалась изо всех сил, чтобы мой рот остался безмолвным и не сказал или сказал: Ругаться плохо, Марджори . Я не думаю, чтобы она замечала или ценила все те мелочи, которые я делала ради нее.
– Знаешь, мама рассказала доктору Гамильтону все, что ты ей наговорила. И теперь он хочет повысить дозы моих лекарств, превратить меня в зомби.
– Прости! Не говори так. Марджори…
– Прекрати! Хватит! Слушай меня. Скажешь что-нибудь маме еще раз, и я вырву твой хренов язык.
Я отскочила назад и ударилась о стену за моей спиной. Было ощущение, будто она меня ударила кулаком. Мы всегда дрались понарошку. Я почти умоляла ее помучить меня, потому что мысль о том, что ей наплевать, что для меня нет места в ее обширной вселенной, была хуже смерти. Я легко сносила многочисленные легкие шлепки, удары исподтишка по рукам и ногам, подкрутки запястий, щелбаны, щипки, следы от чмоков и выкручивание ушей. Самым неприятным, наверное, были родео с моими косичками. Но Марджори никогда по-настоящему не делала мне больно. И никогда раньше не угрожала мне расправой.
Марджори продолжала тыкать в телефон. Пальцы быстро летали по экрану, а она продолжала говорить.
– Дождусь, пока ты заснешь. Ты никогда не просыпаешься, когда я бываю у тебя. Я каждую ночь захожу к тебе в комнату, Мерри. Раз плюнуть.
Я представила себе, как она склоняется над моей кроватью, зажимает мне нос, рисует у меня на руке, зависает прямо надо мной, вдыхает мои выдохи.
– Может, в следующий раз я залезу к тебе в рот с клещами. Нет, стой, лучше просто пальцами. Сожму их покрепче, сделаю из них клешню, ухвачусь за жирного извивающегося червя и вырву его прямо из твоей черепушки. Как одуванчиков надрать из земли. Боль будет нестерпимая, больнее, чем все, что ты переживала прежде. Проснешься со стоном прямо на моей руке, захлебываясь кровью. В голове у тебя будут буквально взрываться ослепительно белые вспышки боли. И крови будет так много. Ты себе даже не можешь представить, как много бывает крови.
Даже зная все, что мне известно сейчас, я никогда не смогу простить ни Марджори за то, что она сказала мне тогда, ни себя за то, что я осталась на террасе и сносила все. Я просто стояла там.
– Оставлю себе твой язык, повешу его на веревочку, буду носить его как подвеску, буду держать его поближе к груди. Пусть распробует мою кожу, пока не почернеет и не засохнет как любая мертвечина. Какая, черт подери, охренительная мысль: наконец-то твой неумолкающий язык сморщится и заткнется навсегда.
Она продолжала говорить и говорить. Мне казалось, что она никогда не остановится. Стоя там, я спиной чувствовала, как солнечный свет просачивается сквозь окна, то озаряя меня, то скрываясь. Терраса превратилась в огромные солнечные часы, отсчитывающие геологическое время моих психологических мучений.
– А вот твой рот, глупо разевающийся и закрывающийся, как у рыбы, хватающей воздух. Ты бы ощутила всю тяжесть утраты. Наконец-то ты бы усвоила самый давний из всех уроков. Боль потери. Мы все приобщаемся к ней со временем. Ты почувствуешь, как обрубок мяса будет сжиматься и прятаться за твоими коренными зубами. А может быть этот тупой кусок мяса так и не научится ничему и будет ерзать и тянуться за гласными и согласными, которые ему будут неподвластны.
Я стояла там не двигаясь, молчала, будто бы я уже лишилась языка.
– Единственное, что будет покидать твои уста после этого, – поток черной крови. Больше никаких слов. Никто тебя не будет слушать. Вот это самое худшее, Мерри. Ты никогда больше не сможешь говорить, а значит, ты не сможешь поделиться с кем-либо тем, что происходит прямо на твоих глазах со всеми людьми в этом доме. Всей той неприятной, ужасающей, невыразимой мерзостью, которая произойдет с тобой… А мерзость свалится на тебя, обещаю. На тебя и на всех остальных… Я-то знаю. Мне все известно и все видно. Никто не убережется.
Наконец Марджори прекратила говорить и набирать сообщение на телефоне. Она осторожно поместила его на тумбочку и сложила руки на коленях.
С широко открытыми глазами, я отступила и прижалась спиной к стене. Я рыдала в ладони, которые щитом прикрыли мне рот.
Марджори снова вздохнула.
– Да, ладно тебе, я просто шутила, Мерри. Блин. Ничего здесь такого. Я никогда с тобой так не поступлю. Ты же сама знаешь.
От этих слов я зарыдала только сильнее, потому что я не была в этом уверена. Я больше в это не верила.
– Ну да, злая шутка, признаю, но не такая уж ужасная. Иди сюда. – Марджори выпрямилась, села ровно и похлопала по месту рядом с собой на диване.
Покачав головой, я осталась у стены. Солнце за окном засияло ярче, и нам обеим пришлось зажмуриться.
– Прошу тебя, Мерри. Я виновата перед тобой.
Все еще плача теми слезами, которые выстраиваются стеной в нижней части глаз, не желая выливаться и делая все расплывчатым, я украдкой подошла и села спиной к ней, как мы обычно делали.
Марджори пальцем нарисовала прописную букву между моими лопатками.
– Отгадай букву.
– М.  – Я поразительно хорошо отгадывала в игре на прописи по спине. Даже в моменты эмоционального катаклизма.
– Я не должна была тебе наговаривать все это, просто я очень расстроилась, что ты пожаловалась маме на меня. Я думала, что мы сестры, что у нас есть тайны.
– Е. 
– Хотела бы ты, чтобы я рассказала маме, как ты пришла сюда, щупала мне груди, пустила в ход руки?
– В?  – Это была не В . Я была взвинчена. Я не знала наверняка, что она имеет в виду под «пускать в ход руки», но понимала, что ничего хорошего не услышу от мамы, если Марджори наябедничает.
– Нет. – Она снова выписала на моей спине букву, штрихи выводила медленнее, нажимала сильнее.
– Р. 
– Да. Что будет, если я расскажу маме, как ты дразнишь меня, подсматриваешь за мной, ходишь за мной по пятам, сводя меня с ума? Я знаю, что она попросила тебя быть поласковее со мною, помогать мне.
– Р . Извини за шутку с грудями. Пожалуйста, не рассказывай маме.
– Ты ничего не скажешь, и я ничего не скажу.
– Хорошо. И . Мерри. – Она рисовала на моей спине слово полегче, чтобы успокоить меня. Сработало. Я больше не плакала, но глаза казались тяжелее, чем когда-либо.
– Договорились, мисс Мерри. – Марджори потерла рукой мою спину, как учительница, стирающая написанное на доске. Она снова начала писать.
– М. 
– Так вот, песня, которую ты услышала, просто пришла мне в голову.
– Р. 
Песня. Вот почему я поднялась наверх. Марджори снова начала напевать ее. Мелодия звучала еще печальнее вблизи.
– А . Ты ее придумала?
– И да, и нет, и снова да! Это настоящая песня.
– Ч. 
– Мама и папа ее не слушают. Я уверена, что не слышала ее раньше. Я уже рассказывала тебе об историях. Так вот и песня просто была у меня в голове, когда я как-то раз проснулась поутру.
– Н. 
– Звучит печально, не так ли? Песня о самом печальном дне на свете.
– О. 
– Но когда я ее напеваю, как будто что-то щекочется в горле. Довольно приятно.
– Б? 
– Нет, не Б.  Иногда хорошо, если тебе грустно, Мерри. Не забывай это.
Марджори не повторила пропущенную букву, а перешла к новой. Новая буква состояла из двух медленных завитков, нисходящих по всей спине, и одной резкой горизонтальной черты, которая соединила их.
– В .
– Да. Странно, но я даже знаю слова к песне.
– О. Пропой мне. – Я попросила спеть песню со словами, зная, что именно этой просьбы она и ждет. Услышать слова мне не хотелось. Я боялась, что песня окажется про сестру, крадущую язык у другой.
– Не хочется петь со словами. Мне больше нравится напевать ее.
– С. 
– Слова пусть останутся при мне.
– К. 
– Да они тебе и не понравятся. – Она прекратила писать на спине. – Продолжу напевать. Может быть, напою тебе, пока ты спишь.
– Марджори!
Она засмеялась и пощекотала мне подмышки. Но я не захихикала, вместо этого я пронзительно пискнула и коротко фыркнула.
– Прекрати!
– Сиди на месте. Не двигайся. – Она напевала песню, поднимаясь на диване. Я подпрыгивала на диванной подушке, пока Марджори искала равновесие. Она качалась над моей головой, будто попавшая в ураган ива. Я ощущала все бремя песни. Минор выдавливал воздух у меня из груди.
Марджори подпрыгнула и перелетела над моей головой. Ее тень промелькнула надо мной. Я сгруппировалась и откатилась к спинке дивана. Марджори со стуком приземлилась. Колени ее подкосились, она едва не вылетела в окно.
Откуда-то из-под нас послышался крик папы:
– Черт, что это было?
Марджори проговорила:
– Надо поработать над приземлением. Без ученья нет уменья, так говорят? – Она ущипнула меня за живот и затем убежала из террасы к себе в спальню.
– Хватит! – крикнула я ей в спину.
Марджори продолжала напевать песню уже у себя. А я все сидела, слушала и потом начала повторять за ней ту простую, но душераздирающую мелодию. Моя нога болталась в одном из последних затухающих лучей солнца. Я задумалась, смогу ли я напевать песню, если у меня не будет языка. Я пришла к выводу, что смогу.

Глава 12

В нашем телешоу следующий эпизод был представлен как инсценировка, а также предпоследнее свидетельство одержимости Марджори каким-то злым духом. Инсценировка прямолинейная и, без всякого сомнения, эффектная, со сбивающей с толку резкой сменой кадров, зловещим – может быть, слегка чересчур зловещим – закадровым голосом, довольно низкокачественными, насколько я могу судить, компьютерными эффектами и искаженным/усиленным оцифрованным звуком.
В сцене актерская семья Барретт сидит в гостиной и смотрит «В поисках йети». Все собравшиеся в комнате с энтузиазмом наблюдают за тем, как псевдоученый бросает клич йети посреди освещенного камерами ночного видения леса. Актриса-мама (простушка с россыпью веснушек на лице, но очень симпатичная, даже по телевизионным меркам) и актер-папа (слишком грузный и старый, чтобы быть нашим папой, с местами неровной бородой, выжженной как лужайка летом) сидят рядышком на диване. Оба одеты в рубашки на пуговицах и штаны из немнущейся ткани. Оба ребенка Барреттов лежат на полу, на животе, подперев щеки кулачками, болтая ногами в воздухе и стуча пятками. Достойная Нормана Роквелла сцена семейной идиллии в новом тысячелетии резко прерывается, когда актер-папа спрашивает: «Что сегодня было в школе?». Налетевший вслед за этим ураган не ограничивается гостиной, но проносится через весь дом и завершается кульминацией в спальне Марджори.
На самом деле все было абсолютно не так, хотя я готова признать, что в свое время была помешана на шоу «В поисках йети» и настаивала, чтобы вся семья смотрела его со мной. Просмотры сопровождались шутливыми спорами между мной и папой по поводу существования йети в реальности. Я верила в то, что йети существуют, он – нет. Негласным правилом наших постоянных дебатов была невозможность для какой-либо стороны изменить позицию. Я яростно отстаивала свою убежденность по поводу реальности мифического существа и чуть ли не отплевывалась от любых заявлений об обратном. Я знаю, что папе нравились наши обмены колкостями, при этом он всегда оставался спокойным и разумным в своем научном подходе к спору. Прибегая к сократовскому методу разоблачения йети, он задавал мне вопросы, ожидая, что я рано или поздно сама осознаю правду. Его излюбленный вопрос, который он часто задавал, после того как я прорывалась через аргументы, касающиеся плотности населения, эволюции и устойчивости экосистемы, – почему же никто до сих пор не находил мертвого йети? Мой ответ был: так йети же хоронят своих в священных, тайных местах. Это же элементарно, папа.
Я не помню, чтобы мы тем вечером сидели в гостиной и смотрели «В поисках йети». Я вообще не помню, чтобы тогда что-то происходило. Впрочем, вполне возможно, что я многое запамятовала. Не исключено, что именно телеверсия со сценой в гостиной как раз и показала, как все было, пусть и с некоторой долей драматизма. По контракту сценаристы и продюсеры консультировались с мамой и папой, и общались они с ними много. Есть вероятность, что телешоу опиралось на слова Марджори во время их многочисленных интервью с ней. Если память мне не изменяет, меня никто о той ночи не спрашивал. Судя по всему, та ночь была настолько травматичным опытом, что моя память вытеснила ее или смешала произошедшее в действительности с вымышленным телешоу о нас.
Из того, что я все-таки помню, – это ужин за кухонным столом. Каждый восседал на своей стороне света. Мы были задумчивые и притихшие, не вполне понимая, что происходит и что нам делать, когда это все закончится.
Я навсегда запомнила нас, сидящих вокруг кухонного стола как куклы за воображаемым чаепитием.

Женщины семейства Барретт, не сговариваясь, пришли к решению, что мы не будем ждать папу, и начали есть пасту. Да, снова паста, третий вечер подряд. Я успела похныкать, когда застала маму у кастрюли в зеленый горошек с кипящей водой. Она мне ответила, что мы больше не можем позволить себе капризничать из-за ужина. Я вышла из кухни сгорбленная и хмурая, ворча себе под нос, что я такими темпами превращусь в Спагеттигерл. Представив, что во мне больше нет костей, я поболтала из стороны в стороны руками – краткая демонстрация не особенно-то впечатляющих способностей Спагеттигерл.
Наш кухонный столик не казался таким уж маленьким по причине депрессивно-спартанской сервировки. Ни тебе дуршлага, переполненного переброшенными за борт щупальцами спагетти, в центре стола. Ни стеклянной миски с томатным соусом. Ни разделочной доски с ломтями чесночного хлеба. Ни дополнительных мисок с блестящим зеленым и красным салатом. Впрочем, вряд ли бы я стала есть полноценный салат. Моя деревянная мисочка могла вместить только тщательно очищенные огурцы, ну и, может быть, несколько мини-морковок.
Вот что было на столе: четыре тарелки со скромными порциями спагетти и четыре стакана воды. Я было попросила молока, но мама просто сказала: «Пей воду и не ной».
Папа сидел за столом со склоненной головой, закрытыми глазами и сложенными руками. Его мясистые пальцы так плотно переплелись между собой, что, казалось, их больше, чем должно быть. Я дважды пересчитала костяшки на каждой из его рук, чтобы удостовериться в отсутствии лишних пальцев.
Папа долго молился над своей трапезой, вызывая этим неловкость. Он был так сосредоточен и искренен, что я ощутила потребность присоединиться к нему, хотя я волновалась, что не знаю, как и кому молиться. Как-то утром по дороге в школу он рассказал, что молитва – как беседа в голове с Богом. Я была просто рада, что он вообще со мной разговаривает, поскольку после ночи в спальне Марджори он практически ни на что не реагировал. Я спросила, кто такой Бог, если не огромный бородатый дяденька на небе. Папа начал с рассуждений, что Бог – это любовь. Это прозвучало мило, однако потом он запутался в объяснениях по поводу Иисуса и Святого Духа. Я пошутила, что у меня в голове нет места для такого количества собеседников вместо того, чтобы признаться в нежелании его больше слушать. Папа заставил меня ощутить поразительное волнение, – которое в тот момент я не могла себе объяснить, – частично потому, что я знала: на меня нельзя положиться. Меня так и подмывало рассказать маме о его проповедях и попытках обратить меня в свою веру без ее разрешения. На Марджори же я наябедничала. Я сильно утомилась от тайн и историй других людей. Папа встретил мою шутку по поводу переполненной головы смехом и сказал, что если я буду пытаться хотя бы иногда, то смогу привыкнуть к этой толпе для моего же блага.
Я осторожно положила вилку и соединила руки по примеру папы. Не успев сказать что-либо голосам в своей голове, я перехватила взгляд Марджори из-под капюшона ее толстовки. Она усмехнулась и покачала головой. Я быстренько подхватила вилку и представила, как к нам в дом прорывается йети и направляется на кухню, круша все на своем пути.
Мама решительно отказывалась смотреть на папу во время его молитвы. Она приложила одну руку ко лбу, прикрывая глаза, будто бы ее могло ослепить ярким светом.
Наконец папа поднял голову и перекрестился, касаясь лба, груди и каждого плеча. Движение было таким стремительным, как будто он выполнял его всю жизнь. Папа улыбнулся и оглядел всех нас. Мне он вдобавок еще и подмигнул. Я не была в этом сильна, поэтому ответила ему воздушным поцелуем.
Марджори издала рвотный звук. Никто не спросил у нее, как она себя чувствует – само по себе это что-то да значило. Она сказала:
– Извините. Не в то горло пошло.
– Прошу, не сиди за ужином в капюшоне.
Марджори послушалась. Когда она сняла капюшон, взгляду открылось неожиданное зрелище. Ее кожа была серой и приобрела оттенок грибов, которые росли на запутанном сплетении корней деревьев за домом. Под глазами у нее были глубокие черные круги. Черные волосы свисали с ее черепа как щупальца снулого осьминога. На подбородке и носу высыпали белые угри.
Папа спросил:
– Ну и как сегодня было в школе?
– Да как обычно, папа. Меня выбрали старостой класса, капитаном футбольной команды, самой красивой девушкой всех времен…
Мама вставила слово:
– Марджори неважно себя чувствует. Ее отправили домой, когда ей стало дурно в столовой.
– Что, снова? Бедняжка. Ты вообще в состоянии принимать пищу? Может не стоит сейчас это есть? Сара, не заставляй ее, если у нее болит живот. – Папины руки снова сложились, на этот раз перед его тарелкой.
– Я не заставляю ее, Джон . Она говорила, что ей стало лучше. Верно?
– Я в полном порядке.
– Что-то не похоже.
– Спасибо, папа. Замечательный комплимент девушке.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Ты знаешь, что для меня ты всегда будешь самой красивой. – Все это он произнес, будто зачитав написанные мелким шрифтом положения из гарантийного талона или инструкции по компенсации ущерба.
Я воскликнула:
– Эй!
– Ты тоже самая красивая, Мерри.
Марджори застонала. Она навернула себе на палец спагетти.
– Сейчас меня от тебя снова стошнит.
Под ногтями у нее была черная грязь. Она что, копалась во дворе? Я представила себе, как она высаживает растущих существ на заднем дворе дома.
Папа сказал:
– Ты бледненькая. Может быть, тебе стоит завтра отоспаться.
– Все будет нормально. Я не хочу больше пропускать занятия. Мне и так уже угрожают летней школой. – Марджори приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Она включила актрису, я это почувствовала. В ее речь закралось немного аристократических ноток.
Я попрактиковалась в поедании пасты без использования языка. Я всегда планировала все наперед, стараясь учитывать все непредвиденные обстоятельства.
– Не беспокойся по поводу этого. Мы сделаем все, как нужно.
Как по сигналу мы опустили взгляды на нашу скромную трапезу. Ужин был печальной метафорой того, что нам было нужно сделать.
Папа повернулся ко мне и сказал:
– Мерри! Расскажи, как у тебя сегодня прошел день. Что с тобой произошло хорошего и что заставило тебя рассмеяться?
Всегда довольная вниманием всей семьи к моей персоне, я начала:
– Ну-у… – Я потянула слово, позволив губам подольше оставаться сложенными в трубочку. – Мы начали читать «Чарли и шоколадную фабрику». Ронни рассмешил меня, когда показал, как Глуп пьет из шоколадной реки. Он встал на четвереньки и изобразил, будто бы облизывает ковер. Он крикнул: «Шоколад, вкуснотища какая!» – Я продемонстрировала мою версию смешного немецкого акцента Ронни. – Впрочем, миссис Хулбиг его проделка не показалась смешной.
Мама сказала:
– Хмм, интересно. Он, скорее всего, видел отвратительную экранизацию с Джонни Деппом. То, что детям твоего возраста нравится этот фильм, а не оригинальная версия с Джином Уайлдером, – абсолютное святотатство.
– Да в чем проблема-то, мам? – проговорила я, подражая голосу Вонки и его манере держаться в исполнении Деппа: отсутствующая улыбка, жутковатый голос с придыханиями и шепелявостью – и ничего больше.
Папа заметил:
– Хорошо получилось. Признаю, ты отлично умеешь подражать голосам, Мерри.
– Правда?
Мама и Марджори застонали одновременно.
– Правда. Ты всегда отлично пародировала людей и говорила смешными голосами.
С каждым словом я меняла тембр и тон.
– Я умею менять голос.
– Прекрасно. Теперь она будет забавляться этим всю ночь, – проронила Марджори.
– Я умею  менять голос!
Мама сказала:
– Ты не представляешь, что теперь будет.
Я погоготала на разный манер, затем резко прервала себя.
– Ой, мама! Почти забыла. Завтра в школе день головных уборов. Мне нужно что-то нахлобучить на голову! Что я могу надеть?
– Не знаю. Поищем что-нибудь подходящее после ужина.
Папа сказал:
– Ты можешь взять мою кепку Ред Сокс.
– Ни за что! – Я инстинктивно прикрыла голову руками. В нашей семье бытовала легенда, что эта кепка была старше Марджори и никогда не стиралась. Прежде белая лента внутри кепки почернела. Красная буква «Б» была на вид закопченной, а козырек потерял форму и был в пятнах пота. Не так давно папа гонялся за нами с кепкой в руках и пытался нацепить ее нам на головы. Мы со смехом и воплями убегали. Игра обычно завершалась, когда я начинала нудеть и жаловаться, что он больше гоняется за Марджори, чем за мной. Это, по правде, так и было, но, к чести Марджори, бегать за ней интереснее, потому что ее тяжелее догнать. Хотя я и была быстрой, но постоянно сдавалась, останавливалась, валилась на землю и скатывалась в шарик. Папа на пару секунд нацеплял кепку на меня, а потом ускакивал с дурашливыми возгласами за уносившей ноги Марджори. Ее насмешки достигали цели, поэтому, когда он ее ловил, ей доставалось по полной: он совал кепку прямо ей в лицо, пока к ее неустанным «папа, хватит»  не примешивалась доля раздражения. Той ночью за кухонным столом казалось, что забеги с кепкой остались в доисторическом прошлом, хотя последний раз мы их устраивали всего несколько месяцев назад, на барбекю по случаю Дня труда. Тогда папа умудрился перевернуть складной столик, смахнув все бумажные тарелки и пластиковые приборы.
Мама заметила:
– Джон, мы же не хотим, чтобы ее выпроводили из школы со вшами. – Это была шутка, но достаточно едкая.
Я сказала:
– Я хочу что-нибудь смешное и прикольное. Марджори, можно я поношу твою бейсбольную кепку с блестками?
И мы втроем взглянули на Марджори.
Как я сейчас припоминаю, в тот момент мне казалось, что ее ответ позволит нам вернуть все вспять, к тому моменту, когда все было как прежде. Папа сможет найти работу и перестанет вечно молиться. Мама будет радостной, снова будет просить Марджори не сидеть в своей раковине  и показывать нам смешные клипы на YouTube. Мы будем есть не только спагетти за ужином. Но, что важнее всего, Марджори снова станет нормальной. Все будто в порядке, если только Марджори согласится дать мне поносить блестящую кепку, которую она смастерила несколько лет назад на уроках труда в школе.
Чем дольше мы смотрели на Марджори в ожидании ответа, тем больше накалялась обстановка в комнате. Я поняла, что прошлое никогда не вернуть.
Марджори прекратила наворачивать спагетти на пальцы. Она открыла рот, откуда прямо на ее тарелку с пастой медленно вытекла рвота.
Папа:
– Боже мой!
Мама:
– Дорогая, что с тобой? – Она вскочила со стула, подошла к Марджори, встала за ней и придержала ее волосы.
Марджори никак не отреагировала ни на маму, ни на папу. Она вообще не издавала звуков. У нее не было рвотных позывов или невольных содроганий, как бывает обычно, когда кого-то тошнит. Рвота лилась из нее, будто вместо рта у нее был открытый кран. Блевотина была цвета весенней травы. Изжеванные спагетти казались на вид странно сухими и по консистенции походили на собачий корм.
Она не сводила глаз с папы, пока рвота заполняла тарелку. Блевотина переливалась из тарелки на стол. Закончив, Марджори утерла рот рукавом.
– Нет, Мерри. Я не разрешаю тебе взять мою кепку. – Она говорила не своим голосом. Это был низкий рокочущий голос взрослого человека. – Ты можешь ее чем-то запачкать. Не хочу, чтобы ты ее испортила. – Она засмеялась.
Папа произнес:
– Марджори…
Марджори кашлянула. Ее снова вырвало на и без того полную тарелку.
– Тебе нельзя носить кепку, потому что когда-нибудь ты сдохнешь. – Это был уже новый голос с приторно сладким сюсюканьем. – Не хочу, чтобы мертвечина носила мою особую кепку.
Мама отступила от Марджори и натолкнулась на мой стул. Я потянулась и схватилась правой рукой за ее бедро. Левой рукой я закрыла рот.
Третий голос; бесполый и гундосящий.
– Никому нельзя ее носить, потому что все  вы передохните.
– Марджори? – Папа, не двигаясь с места, протянул к ней руку. – Марджори? Посмотри на меня. Возьми мою руку и помолись со мной. Пожалуйста. Просто попробуй.
Мама мотала головой и плакала.
Преисполненная уверенности, что он может только навредить, я пискнула:
– Оставь ее. – Затем я быстро снова прикрыла рот рукой. Говорить было небезопасно.
Папа заговорил своим самым терпеливым голосом, который звучал не менее потусторонним для него, чем голоса, исходившие от моей сестры:
– Марджори никогда не будет одна. Он всегда с ней. Помолимся же Ему.
Я тоже начала плакать от испуга и замешательства. Мне показалось, что папа обращается к кому-то внутри Марджори и что он собирается молиться ему . Папа оттолкнул стул и встал на колени.
– Хорошо, папа. – Марджори сползла со стула, растекаясь по полу, и исчезла под столом.
Мама оставила меня и присела у стула Марджори.
– Милая, вылезай оттуда. Давай я тебе наполню теплую ванну наверху, ты не против? Давай пораньше ляжем спать. Тебе будет лучше… – Она продолжала ворковать, давая обещания, преисполненные надежды на исцеление.
Я осталась за столом одна. Я все еще зажимала рот рукой. Марджори извивалась и скользила по паркету где-то далеко под столом. Мне ее не было видно. Ноги я подтянула к себе на стул. Пальцы ног в кроссовках подобрались.
Мы ждали, всматриваясь в пространство под столом. Папу неожиданно подбросило, словно его ударило током. Он стукнулся о стол, встряхнув тарелки и вилки. С тарелки Марджори вытекло еще больше рвоты, от которой несло кислотой и грязью.
Из-под стола вытянулась рука Марджори. Ее кожа была серой как пепел, на этом фоне грязные ногти выглядели как черные рыбьи глаза. Затем послышался ее глухой голос, эхом отдававшийся из-под стола. Казалось, она говорит со дна колодца.
– Давай, папа. Держи руку.
Папа медленно потянулся и последовал ее просьбе. Она утащила его руку под стол, из-под которого ничего не было видно. Папа сидел весь белый и неподвижный, как мраморная статуя. Он приступил к молитве.
– Во имя сына Его, Иисуса Христа, умоляю, Боже, дай Марджори сил… – Он выдержал паузу. Казалось, что он не уверен, как продолжить, будто он понимал, что всего лишь любитель в этом. Кривляка. Фальшивка. – …помоги ей справиться… с недугом, который ее одолевает. Успокой ее душу. Покажи ей… – И тут он заорал от боли.
Снова задребезжал стол, пока он вырывал из-под него руку. На тыльной стороне ладони папы виднелась кровь. На коже были порезы. Две глубокие красные линии спускались к запястью. Инстинктивно он прижал руку к груди, а потом протянул ее к маме. На его лице застыло выражение детского страха и неверия в несправедливость произошедшего.
Мама:
– Она тебя оцарапала? Укусила?
– Может быть. Я… Не знаю.
Я вжалась в спинку стула в уверенности, что я стану следующей жертвой Марджори. Она утащит меня во тьму под столом и вскроет мне рот в поисках розового копошащегося червя.
Однако Марджори выбралась из-под стола, напевая свою жуткую песню. Капюшон прикрывал ее волосы. Прервав мелодию, она начала сыпать нечленораздельными звуками, которые я пыталась сложить во что-то ясное в голове, но вся ее речь была построена исключительно на выкрикиваемых в злобе согласных.
Оба моих родителя позвали Марджори по имени, произнеся его и как вопрос, и как обращение, и как мольбу.
Марджори медленно отползла из освещенной кухни в мрачную столовую.
– Я не кусаюсь и не царапаюсь, – сказала она новым голосом, который не походил по звучанию ни на один другой голос в человеческой истории. – Он поранил тыльную сторону ладони о ржавый металл винтиков под старым столом. – Она снова перешла на сплошные согласные и потом добавила: – Мы всегда сами наносим себе вред, не так ли? Я ухожу к себе. Не беспокойте меня, пожалуйста.
Марджори снова затянула все ту же песню, резко и неожиданно меняя тембр и тональность. Это сбивало с толку, и мне казалось, что у меня лопнут барабанные перепонки. Марджори прокралась через столовую в холл и пошла вверх по лестнице, передвигаясь как варан или другое не менее древнее существо.
Издалека послышался ее голос:
– Я тоже умею менять голос, Мерри.

Глава 13

Еще одно субботнее утро. Все в доме обмертвело, хотя на тот момент я не знала, что такое пережить смерть.
Насыпав мне на завтрак миску воздушного риса, мама вернулась в кровать. Она не добавила в мою обычную порцию двух ложек сахара. Не хватало молока, чтобы хорошенько пропитать все эти недовольные, громко хрустящие кусочки воздушного риса. Впрочем, себе я жаловаться не позволила. По виду мамы было понятно, что это бессмысленно.
Я ела до тех пор, пока на дне пластиковой миски не осталась полуразмазанная паста из хлопьев. Апельсинового сока у нас также не было, поэтому я удовлетворилась водой. Телевизор был полностью в моем распоряжении, и я посмотрела все записанные на видеорекордере серии «В поисках йети». В начале недели родители напомнили мне, что нужно успеть посмотреть всё на видеорекордере, пока его не отключили. Я была горда тем, что хотя бы это дело было сделано.
Где-то на Эпизоде 4, когда команда исследователей затерялась в лесах штата Вермонт, вниз по лестнице прошаркал папа. Он прошел на кухню. Папа вздохнул при виде пустого пакета из-под молока, выругался, безуспешно пытаясь замаскировать слова шепотом, и пошарил по кухне в поисках завтрака. Он удовлетворился размороженным маффином.
Войдя в комнату с обмазанным арахисовой пастой маффином, он молча забрал у меня пульт и переключил на один из многочисленных спортивных каналов, которые были нам доступны. Смотреть соревнования я не любила, поэтому предложила компромисс: телешоу «Речные монстры», которое вел харизматичный рыболов-британец с ужасающими зубами. Он путешествовал по озерам и рекам в экзотических местах и вылавливал гигантских сомов и «живых торпед» под названием арапаймы. Папа отказался пойти на уступку.
Я терпеливо дожидалась, пока он позавтракает, после чего сразу же запрыгнула к нему на колени.
– Папа, поиграй со мной. Лови меня! Не поймаешь же! – Я наклонилась и опустила его сложенные на диване ноги. – Давай! Поиграем в аллигатора. – В аллигатора мы играли вот так: его ноги изображали пасть аллигатора, я же пританцовывала между и вокруг них, дразня аллигатора, вынуждая его захлопнуть на мне челюсти.
Папа исполнил мою просьбу, но было очевидно, что играл он без энтузиазма. Мысли его были в другом месте. Я всеми силами пыталась развеселить его. Может быть, приличная порция быстрых движений, добродушного смеха и громких криков, когда аллигатору удавалось прихватить свою жертву, позволила бы ему забыть на мгновение о Марджори.
В этот раз пасть аллигатора работала вяло. Он постоянно давал мне ускользнуть. Я попросила его двигаться чуточку быстрее. Он же обвинил меня в том, что у него мало запала и азарта, заметив назидательным тоном:
– Это тебе нужно прекратить трусить. Ничего не получится, если ты будешь танцевать так далеко от меня. Подойди поближе и стой подольше.
Дальнейшие безуспешные попытки поймать меня он снова списал на меня. Он заявил, что я хожу вперевалку и слишком громко топаю. Лучше ходить на цыпочках, так мягко, чтобы он не слышал, как я ступаю на пол.
Я уважила его, хотя на самом деле мне хотелось свалиться на пол бескостной массой, вплестись в волокна декоративного коврика, исчезнуть под ногами у всех и быть забытой. Я танцевала на кончиках пальцев, пока их не свело судорогой. Он же продолжил равнодушно открывать и закрывать вытянутые ноги, не особенно стараясь поймать меня. В отчаянии я усилила напор, хлопая по нему и щипая его за ноги. Сработало. Папа поднялся с дивана со свирепостью и силой, которые внушали и восторг, и ужас, подхватил меня на руки и притянул к себе. Он пощекотал меня и потерся грубой бородой о мои щеки. Я хихикала и умоляла его остановиться. Он неожиданно прервался и дал мне скатиться с него. Я плюхнулась на пол.
– Папа, больно!
– Прости. В общем, я пытаюсь смотреть телевизор. Сходи наверх и проверь, как дела у мамы.
Я попыталась снова схватить его за ноги, но он скрестил их и сказал:
– Я серьезно. Отстань.
Ладно. Я побежала по лестнице, касаясь ступеней самыми кончиками пальцев и стараясь двигаться как можно тише. Папина школа, что тут скажешь? Я задержалась на верхней ступеньке, а затем прижалась спиной к стене напротив перил. Я быстро выглянула за угол и увидела, что дверь в спальню Марджори заперта. Я не хотела, чтобы она меня заметила. Я старалась не оставаться с ней наедине после того случая на террасе.
Коридор был окутан мраком. Кнопка старого латунного переключателя уставилась прямо на меня. Оказавшись нос к носу с моим искаженным отражением, я решила, что лучше ничего не менять и оставить маленькую черную кнопочку в покое. Я подумала, не вернуться ли обратно вниз, чтобы попытаться уговорить папу поиграть со мной, или подуться на него, сидя тихо на диване.
До моей комнаты путь был неближний, предстояло преодолеть еще зияющую пропасть коридора. Дверь в ванную напротив входа к Марджори тоже была закрыта, но изнутри раздавался резкий шум работающего фена, он то набирал обороты, то затихал, как газонокосилка, в которой вот-вот закончится горючее. Марджори все больше времени проводила в ванной, обычно со включенным феном или открытым краном, к папиному особенному неудовольствию. За воду-то надо было платить.
Я расслабилась. Марджори не должна была услышать, как я крадучись пробираюсь по коридору. Фен был слишком громким. Вместо того, чтобы преодолеть длинный путь до моей комнаты и забаррикадироваться там, я кинулась в сторону спальни родителей и распахнула дверь.
Я объявила:
– Папа сказал, что мне стоит наведаться к тебе. – Я прекрасно понимала, что мама будет вне себя от того, что папа отправил меня докучать ей, вместо того, чтобы посидеть или поиграть со мной.
Пуховое одеяло и простыни были сброшены с постели моих родителей. В комнате была не мама. Там была Марджори. Уперевшись в изголовье, она сидела на сложенных под ней подушках. Ее дыхание было прерывистым, но частым, она кряхтела, рычала и вздыхала, как захлебывающийся двигатель или полудохлый фен из нашей ванной комнаты. Ее голова была запрокинута. Подбородок, острый как наконечник зонтика, устремлен к потолку. Глаза были закрыты очень плотно, будто бы она пыталась запрятать их поглубже в голову. На Марджори была черная футболка, которая была ей мала, настолько облегающая, что можно было рассмотреть ее ребра. Ни штанов, ни трусиков. Руки между длинными, тонкими и бледными ногами. Обе руки вращались, то поднимаясь, то опускаясь с чмокающими звуками.
Я не знала, что делать. Я просто стояла и смотрела. Я хотела крикнуть «Что ты делаешь? Не понимаю, что это такое!» , хотя я и знала разгадку тайны ее движений. Я почувствовала, как краснею снаружи и белею изнутри. Потом цвета поменялись местами. Я не ощутила тошноты в желудке. Все ощущения были ниже. Глубже.
Руки Марджори двигались все быстрее, и она стала издавать более громкие звуки. Я не хотела, чтобы кто-нибудь еще в доме услышал ее, поэтому я осторожно прошептала «Шшшш». Мне в голову пришла мысль закрыть дверь, но я просто не могла. Я боялась взглянуть на ее руки, между ее ног, но я все же резко наклонилась вправо, чтобы понять, что творится за ее коленками и ляжками.
Марджори раскачивалась на месте. Все ее тело двигалось в одном ритме с ее быстро работающими руками. Она открыла рот, издав глубокий выдох.
Нет, вежливо подглядеть не получилось. На цыпочках я подобралась к краю кровати. Отсюда я увидела, что и руки Марджори, и белая простыня под ней, и промежность между ее ног были измазаны бурой кровью.
Спотыкаясь, я выскочила из комнаты в коридор и застучала в дверь ванной.
– Мама! Мама! Что-то не так с Марджори! У нее идет кровь. – Я пыталась орать прямо в дерево двери. Я не хотела, чтобы меня услышал папа.
Мама не расслышала меня из-за фена и крикнула:
– Что случилось? Дай мне секундочку. Сейчас выйду.
Я повернулась. Марджори стояла в коридоре позади меня. Опершись о стену, она балансировала на до невозможности исхудавших ногах. Спина выгнута, все тело Марджори вытянулось в необычный знак препинания. Одной рукой она продолжала трогать себя, а другой размазывала красные пятна на обоях. Марджори тяжело дышала и несла тот же бред: та же обрушивающаяся лавина из камней и осколков, которую мы уже пережили той ночью на кухне. Она открыла глаза, которые сразу же закатились. Зрачки сменились страшными блестящими белками с закрученными завитками красных прожилок. Марджори засмеялась, простонала и через силу прошептала:
– Боже, боже, боже мой… – Потом послышалось что-то несуразное, что-то вроде «Я все еще слышу их» . Она замолчала и только громко охнула, как будто ей двинули в живот. Ее тело затряслось, и Марджори одновременно справила и малую, и большую нужду прямо в коридоре. Запахи дерьма, крови и мочи заполонили все. Я ощутила на языке металлический привкус монеток. Марджори сползла по стене и осела в луже собственных нечистот, водя руками вокруг себя по полу и стенам и вытирая их о себя.
Я позвала на помощь маму, умоляя впустить меня в ванную. Я закрыла глаза и повисла на дверной ручке, пытаясь обеими руками вывернуть ее. Дверь в ванную тряслась и дребезжала в раме. Теперь кричала и мама, почувствовавшая мою панику из-за двери.
Папа снизу взревел наши имена, которые звучали как бессмысленная молитва, призванная восстановить мир. Затем папа с грохотом понесся вверх по лестнице. Он сотрясал перила и балясины, оставляя позади себя нижнюю часть дома. Создавалось впечатление, что эта какофония возвещала конец света.

Часть 2

Глава 14

Самая последняя девушка 
Да, это всего лишь БЛОГ! (Как старомодно!) А может быть САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ДЕВУШКА – лучший блог из всех существовавших!?!? Исследуем все, связанное с хоррором и ужасами. Книги! Комиксы! Компьютерные игры! Телепрограммы! Фильмы! Уроки! Все, от кровавых, чернушных и аляповатых ужастиков до напыщенного и заумного артхауса. Опасайтесь спойлеров. Я БУДУ ВАС СПОЙЛЕРИТЬ!!!!!

Автор: Карен Бриссетт
Вторник, 15 ноября 20__ г.

«Одержимая». 15 лет спустя: 
Эпизод 1 (Часть 2) 
Итак, приступим к разбору первого эпизода, хорошо? ВСЕНЕПРЕМЕННО!!!
Краткое дополнение/важное замечание к предыдущему посту о начале шоу. В интродукции, помимо ключевой темы развала патриархальной семьи (о чем я уже ИЗРЯДНО писала ниже), нам поясняют (но не разжевывают), каким образом семья вообще додумалась вывести в эфир кошмар наяву: дочь-подростка, переживающую исключительно омерзительный, роковой психопатический срыв и уверенную (а может быть прикидывающуюся?) в собственной одержимости не столь уж оригинальным демоном. Короче говоря: Барретты должны были потерять дом из-за просроченной ипотеки. Они нуждались в быстрых деньгах! Эти быстрые деньги им заплатили продюсеры шоу в обмен над надругательство над семьей по телевизору.

(Отступление 1: Sixth Finger Productions тогда была новой продакшн-компанией во главе с венчурным капиталистом [о, спасибо за баблосики, папочка, можно еще? ] Рэнди Фрэнсисом, которому было тогда немного за двадцать. Sixth Finger с тех пор смогла пробить себе нишу и сейчас занимается выпускаемыми сразу на видео малобюджетными фэнтези-фильмами, свободно крадущими идеи у Джоан Роулинг, Джорджа Мартина, Джона Толкина и других авторов с инициалами вместо имен. Все еще непонятно, каким образом Sixth Finger прослышала об истории Барреттов, почему компания решилась оказать им финансовую помощь, и откуда, собственно, она достала деньги до того, как к делу подключился Discovery Channel. Преподобный отец Дэвид Уондерли, священник, сдружившийся с Джоном Барреттом, кажется очевидным посредником между Барреттами и продюсерами. Впрочем, слухи по поводу участия Уондерли в работе консервативных Комитетов политического действия, перенаправления денег последних на шоу, тайных сговоров с епархией о продолжении работы приходской церкви Уондерли и зловещем участии в проекте обеспеченных, облаченных властью и злобно потирающих руки членов Опус Деи в лучшем случае представляются бездоказательными пересудами, по крайней мере, если я правильно понимаю. Я нашла и прочитала обе неофициальных книги о реалити-шоу [«Из преисподней и обратно: реальная хроника телешоу “Одержимая”» и «Демоническая одержимость и ложь на видео: темные ангелы, стоящие за “Одержимой”» ]. Оба произведения совсем не раскрывают, как был создан сериал, да и они, будем откровенны, просто отвратительно написаны. Да, я это открыто заявляю.)

Ладно. Хватит с нас всего этого. Приступаем к полноценному разбору. За дело! Приглядимся к мнимой одержимости несчастной четырнадцатилетней Марджори Барретт.

Основная часть пилотного эпизода посвящена серии реконструкций событий и интервью с родителями Марджори и отцом Уондерли. Если вступление показало, что стоит на кону, – ценности и патриархальный уклад американской семьи, то основная часть пилотной серии – перечисление всех доказательств одержимости Марджори неким злым духом, существом, домовым, демоном или чертом.

Кажется, мы это все где-то уже слышали? Ничего удивительного.

«Изгоняющий дьявола» (фильм Уильяма Фридкина, экранизация романа Уильяма Питера Блэтти) – достояние и феномен культуры 1970-х годов, пусть кинокартина, стоит признать, уже не шокирует, как прежде, и утратила в определенной мере свою силу воздействия. См. Отступление 2.
(Отступление 2: Я попросила живущего по соседству 12-летнего мальчишку назвать его любимый фильм. Его ответ поразил меня: «Изгоняющий дьявола». Я спросила, почему. Он сказал: «Реально смешной фильм». Мальчик оказался тем еще психопатом!!!! Придется установить на дверь три лишних замка!!!! Но я этим хочу сказать, что сегодняшних детей этим фильмом уже не напугаешь.)

И все же, черт бы его побрал, когда этот фильм только вышел на экраны, он изрядно пощекотал нервы многим людям. Ряд критиков/ученых/просто умных дамочек сломали не одно перо, описывая, как в «Изгоняющем дьявола» соединились воедино голливудский бюджет, подлинная эстетика артхауса и эксплуатационное кино. Эксплуатационного в фильме было предостаточно. Ведь, в самом деле, люди толпились у кинотеатров, потому что они были наслышаны о сквернословящей Риган (из ее рта лилась не только брань!), мастурбации с распятием (чем не развлечение для вечеринок? Нет, сама я никогда не пробовала) и вертящейся голове (а вот это я пыталась повторить!!!). Не имя Христа заклинало зрителей, а самая что ни на есть чернушная чернуха! Разве вы *грозящая пальцем Карен* не находите вполне понятными причины, по которым парад посредственных фильмов PG-13 о демонической одержимости, которым наградили нас 2000-е годы, не смог повторить успех «Изгоняющего дьявола» как среди критиков, так и у зрителей. «Изгоняющий дьявола» был не просто фильмом, а целым событием для хоррор-киноиндустрии. Причем, в отличие от прогрессистских/трансгрессивных инди-фильмов («Ночь живых мертвецов», «Последний дом слева», «Техасская резня бензопилой»), «Изгоняющий дьявола» как раз оказался одним из самых консервативных ужастиков. Добро против зла! Давай, добро!  Непорочно белую девочку с ангельским ликом спасают белые мужчины и религиозная вера! Так держать, белые мужчины и вера!  Все, что вам нужно, – любовь вера! Триумфальное возвращение к статусу-кво! Семейные ценности! Героические представители среднего класса вступают в борьбу со страшилищем из-за океана (демон Пазузу буквально предстает перед отцом Меррином в Ираке в самом начале фильма как темнокожий иностранец)!

Да, «Одержимая» вторит мотивам «Изгоняющего дьявола» и других фильмов ужасов. Временами наглое копирование эпизодов из классических кинокартин задействует известные нам культурные архетипы (да, всю эту недурно звучащую бредятину я придумываю на ходу). Странным образом такие отсылки помогают установить подлинность того, что разыгрывается у нас на глазах. Отдельные сцены выстроены так талантливо и искусно в их отступлениях от материала предшественников, что они кажутся оригинальным контентом. Ну, или референсы достаточно малоизвестны, и поэтому сцены казались (достаточно) новыми.

Давайте пройдемся с вами по нескольким постановочным эпизодам:

– Марджори стоит над постелью Мерри и склонилась над сестрой. Очевидно же отсылка к фильму в жанре «найденная пленка», где непонятно, в чем проблема: с домом с привидениями или с бесноватой героиней? «Паранормальное явление». Перекликаются и ракурсы камеры, и освещение. Марджори даже одета как Кейти: трусы-боксеры и обтягивающая футболка. «Одержимая» придает дополнительную легкую нотку садизма простенькой зловещей сценой нависания над спящим близким человеком, когда Марджори зажимает сестренке нос. Это намек на то, что дальше могут последовать еще более страшные акты насилия.

(Отступление 3: Ура, еще больше политики! Простите. Но нельзя не обратить внимание на то, что сразу бросается в глаза!!!! Актрисе в роли Марджори, Лиз Джаффе, никакие не 14 лет. Тогда ей было 23 года, и она выглядела на свой возраст. Марджори была ребенком. Мисс Джаффе ребенком уже не была. Лиз и Марджори объединял схожий цвет волос, тон кожи и так далее, однако актриса располагала… кхм… более зрелыми физическими атрибутами. Она была накрашена и одета в облегающую одежду. В сцене мастурбации на ней вообще ничего не было, кроме нескольких расплывчатых пикселей, призванных защитить неискушенного зрителя от созерцания ее женственных прелестей. Да, «мужской взгляд» [обязательно посмотрите эссе Лоры Малви «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф»] представлен в «Одержимой» на обоих полюсах. Камера пожирает объективом сексуальную Лиз Джаффе при каждом ее появлении в кадре. Когда мы наконец-то видим на экране настоящую Марджори [в самом конце пилотного эпизода и в дальнейшем], камера всматривается и в нее, но по-другому, хотя и не менее унизительно следит за ней. Настоящая Марджори – лишь объект наблюдения, к которому нельзя приближаться слишком близко, а то мы, зрители-вуайеристы, вспомним, что перед нами реальная девушка, и обеспокоимся ее психическим здоровьем и самочувствием. Джон Барретт символизирует отважную борьбу патриархата против нашего затухающего светского постфеминистского общества. Марджори же выступает ускользающим объектом «мужского взгляда» из-за линзы камеры.)

– Сцена с Марджори, фонтанирующей рвотой по членам семьи во время просмотра в гостиной «В поисках йети» (по секрету: йети они так и не нашли!) – конечно же, отсылка к «Изгоняющему дьявола». Еще одна, не столь очевидная, ассоциация – бьющие через край потоки содержимого желудка напоминают гейзеры крови и слизи в киносерии «Зловещие мертвецы» Сэма Рэйми (речь об оригинальной трилогии, а не о посредственных ремейках).

– Выход проблевавшейся Марджори задом наперед на четвереньках из гостиной и вверх по лестнице, подальше от семьи воспроизводит, возможно, самый знаменитый в истории вырезанный из фильма эпизод: «паучья походка» вниз по лестнице скрюченной Риган из «Изгоняющего дьявола». Спецэффекты в телепрограмме и фильме не выглядят убедительно, от чего страдают в равной мере обе сцены «проходов» героинь.

– Нам показывают произвольную подборку ужасающих скручиваний и тирад Марджори в больнице и в кабинете психиатра. Запрятавшийся внутрь женщины демон показывает все, на что способен, на радость наблюдающим за его выходками мудрым и ученым мужчинам (это неизменно мужчины) в стерильно белых больничных палатах. Это, возможно, вторая по стереотипичности сцена, обязательная для включения в фильм о демонической одержимости (на первом месте – экзорцизм в исполнении настоящих представителей духовенства). «Изгоняющий дьявола», «Обряд», «Шкатулка проклятия» (фильм от Сэма Рэйми 2012 года, сюжет вертится вокруг подлого диббука, спрятавшегося в коробку из-под еврейского вина, которую герои приобретают на распродаже… ПРОДАНО!), Сезон 2 кровавого и помешанного на сексе телесериала «Американская история ужасов»… В общем, вы поняли. Психиатр Марджори доктор Гамильтон отказался (естественно) дать интервью для шоу. Вместо него мы вынуждены слушать интервью пожелавших остаться неизвестными больничных служащих, медсестер и секретарей.

– Ночные вопли Марджори, следующая по коридору вслед за Мерри дрожащая камера, карабкающаяся по стене Марджори? См. «Последнее изгнание дьявола». Только не нужно досматривать до дурацкой концовки.

– Быстренько обратимся к Эпизоду 2, где нас ждет реконструкция сцены в подвале. Марджори там застукивает сестру Мерри. Она кладет холодную и липкую руку на плечико Мерри и нашептывает сестре бред милые пустячки на ушко. Из ее рта сыплются комья грязи. Конечно же, глаза у нее закатываются до белков, и она медленно следует за орущей Мерри вверх по лестнице. Большую часть сцены лицо Марджори прикрыто длинными волосами, что делает ее похожей на Садако, злого духа из «Звонка» и других японских ужастиков.
– Итак, мы добрались до сцены мастурбации. *Глубокий вдох* Аналогичный эпизод в «Изгоняющем дьявола» представляет собой наивысшую степень богохульства и очевидное доказательство одержимости девочки злобным духом, верно? Миленькая невинная девушка (между прочим, даже одетая в строгую ночнушку) приправляет речь изрядной порцией мата, достойной Луи Си Кея, запихивает фигурку Иисуса Христа так глубоко во влагалище, что повсюду хлещет кровь. Лишнее очко в пользу Пазузу. Ну теперь мы уже точно уверены, что несчастная совершает все это, науськиваемая дьяволом, если так можно выразиться. Сцена мастурбации в «Одержимой» еще более пугающая и вызывает еще больше вопросов. Сцена начинается с ПОВ Мерри. Она открывает дверь в спальню родителей. Темно, но мы видим боковой план Лиз Джаффе в роли Марджори. Марджори в постели. На ней только черный лифчик. Пиксели затеняют ее зад и руки. Камера переключается с ПОВ Мерри на фронтальный крупный план лица Марджори. Кадр максимально интимный. Камера отодвигается назад, и мы видим серию джамп-катов, которые происходят так быстро, что нам кажется невозможным  увидеть хоть что-то в реальном времени. Я смотрела эту сцену со многими друзьями и неизменно спрашивала, что они разглядели в этой серии кадров в реальном времени. Ни один из ответов не совпал. Каждый раз я слышу что-то новое. А потом я последовательно показываю им те же кадры в замедленном режиме: Марджори закусывает нижнюю губу; тень на столбике кровати (не фаллос ли?); предплечья, обрамляющие кубики пресса и пупок; приоткрытый рот, язык на зубах; бицепсы создают привлекательную ложбинку груди; внутренняя часть белого бедра; кровь на белых простынях; деревянное распятье на стене; закрытые глаза, белый лоб, деревянное изголовье кровати; бородатое мужское лицо в крови (неужто Сатана?); общий кадр промежности, затемненной и запикселированной таким образом, чтобы мы не могли понять, что собственно пальцы делают с ее женскими прелестями вагиной; снова столбик кровати, только тень стала крупнее, чем в прошлом кадре; сведенные коленки; опять деревянное распятье, теперь полностью в тени; выгнутые пальцы ног; наконец, три разных кадра с пятнами крови на простынях. Затем камера возвращается к младшей сестре, Мерри. Но это уже не ПОВ, в кадре сама Мерри. В результате лихорадочного монтажа мы видим, как Марджори, спотыкаясь, идет по коридору. Она вытирает о стены окровавленные пальцы (См. сцену в раздевалке из «Кэрри»). Мы слышим, как Марджори писает на пол. На тот случай, если мы не поняли, Мерри озвучивает: «Ты писаешь на пол!» (примечание! Риган тоже опорожняет мочевой пузырь на пол в «Изгоняющем дьявола», однако это отдельная сцена, не связанная с эпизодом мастурбации). Марджори говорит: «Я все еще слышу их. Они были здесь вечность!» Произносит она это модулированным голосом, который потрясает аудиоколонки. Звучит она так, будто бы свели голоса Коржика из «Улицы Сезам», Злой Ведьмой Запада и кричащего «помогите» гибрида человека и мухи из «Мухи». Сцена заканчивается неловким падением камеры на пол и разворотом в сторону. Кажется, что она, как и Марджори, кончила истощена. Марджори сидит на полу спиной к нам. Ее ягодицы все еще прикрыты пикселями. Мама и папа Барретты вбегают в коридор и склоняются над Марджори. Камера замедляется. В «мужском взгляде» камеры прослеживаются противоречивые ощущения, с которыми снята вся реконструированная сцена мастурбации. В съемке чувствуется и возбуждение, и шок от естественной выразительности тела девушки-подростка.

Перерыв (*Карен выпивает очередную чашку кофе. Еще КОФФФЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ!!!!*)

Итак, переходим к моим любимым реконструкциям и интервью. Это еле уловимые детали, которые отступают от формулы «Изгоняющего дьявола», но вызывают ничуть не меньше ужаса и тревоги. Давайте быстренько пройдемся по ним, потому что, на мой взгляд, эти милые небольшие детали суммарно создают отличный кумулятивный эффект.

– История Марджори про потоп из патоки абсолютно реальная. Захватывающее описание затопления Бостона патокой в 1919 году содержится в книге Стивена Пулео «Темный поток». То же самое с историей про растущих существ: она, очевидно, вдохновлена рассказом сравнительно малоизвестного автора хорроров. Разрисованный растущими существами картонный домик Мерри напоминает фигурки из хвороста, которые встречаются в «Ведьме из Блэр» – не первом, но самом известном примере жанра «найденной пленки» в хоррор-кинематографе. В сцене срыва Марджори посреди ночи есть кадр с дверью ее спальни, показанной во весь экран. Затем дверь слегка выпячивается. Этот же кадр (только в черно-белой версии) представлен в бесподобном фильме 1963 года «Призрак дома на холме» Роберта Уайза, который основан на одноименном романе Шерли Джексон. Слова Марджори о том, что голоса в ее голове такие давние, древние и вневременные, в сочетании с бредовыми речами, будто бы состоящими исключительно из согласных, сильно напоминают Говарда Лавкрафта. Естественно, позже мы узнаем, что Марджори была под впечатлением от произведений этого автора. Да пребудет со всеми моими друзьями Ктулху! («Ph’nglui mglw’nafh Cthulhu R’lyeh wgah’nagl fhtagn!»  Если есть желание – проверьте, все ли я написала правильно!!!). Ее жутковатые расспросы отца по поводу пребывания в раю и неуверенности в том, кто перед тобой – близкий человек или демон, позаимствовано у Владимира Набокова и его исключительно эффектного романа от лица ненадежного рассказчика «Отчаяние»). Песня, которую Марджори то поет, то напевает в ряде реконструкций (и которую продюсеры удачно используют как фоновую тему), – «Мрачное воскресенье». Она была написана венгерским пианистом Ре́жё Ше́решем в 1933 году. Песня легендарная не только потому, что ее как-то спела Билли Холидей, но и потому что ее нууууууу  очень заунывная мелодия по легенде привела к суициду кучку слушателей, хотя ничто не предвещало такого конца. Ну разве не круто! (и да, я ее послушала уже раз 50 подряд… и пока я все еще здесь!!!!)

С учетом всего вышесказанного… В интервью ближе к концу пилотной серии Джон Барретт конечно же сообщает нам: Марджори заявляет, что она слыхом не слыхивала об Интернете или библиотеках не знает, откуда к ней пришли эти истории и песня, а равно и остальные ужасающие мысли, которые посещают ее. Со слов отца, Марджори неизменно говорила семье, психиатру, отцу Уондерли, почтальону и вообще всем, кто решался расспрашивать ее, что этот «вздор» просто приходит ей в голову, как будто бы он был там всегда. Она понимала, что все это – истории/мысли других людей, но клятвенно заявляет, что они не поступили из внешних источников.
Итак… у Марджори есть дар предвидения! А возможно и поствидения! В общем, какое-то видение! Сплошная гностика! Мы априори начинаем трястись от страха при одном упоминании чего-то ужасающего!!! Повторюсь, мне кажется, что это гениальный момент. Телешоу с первых кадров захватило воображение любителей хоррора. Уж если быть откровенной, представители нашей когорты не особенно притязательны. Мы как собаки, которые машут хвостами просто при виде угощения, вне зависимости от того, паршивая ли это печенька из магазина или целый стейк. Мы (да, обращаюсь к вам, вечно вынюхивающим свеженький хоррор ищейкам) не чураемся хорошо известного и затасканного, если оно пригодно для потребления. Для обычных людей перекопированные из классического хоррора эпизоды и мотивы могут быть до боли узнаваемы и провоцировать на автомате реакцию недоразвитых, практически атрофировавшихся культурных рецепторов в глубине их мозгов (мммм, мозгииииии!!!). И все же они будут воспринимать эти повторы как что-то свеженькое и пугающее.

(Отступление 4: Я все хочу написать, что «Одержимая» идеально укладывается в готический стиль. Но мои мысли надо оформить. Плюс, мне же нужно оставить себе материал для следующих постов, так? Так! Мне просто нравится сама идея того, как все выше обозначенные мотивы извне столь очевидно влияют как на сюжет телешоу, так и на Марджори. Если она и была одержима чем-то, кроме проблем с мозгом и/или сбоем в ДНК, то мне хочется верить, что это был безграничный, вгоняющий в трепет и ужас монстр массовой культуры. Одержимая коллективным сознанием!)

К тому моменту, когда мы наконец-то в заключительные минуты пилотной серии знакомимся с настоящей Марджори (а не с Марджори в исполнении Лиз Джаффе), шоу уже скрупулезно выстроило весь тематический фундамент за счет обращения к реализму, страхам по поводу упадка американского среднего класса и традиционных консервативных семейных ценностей, а также обращения к культурным урокам, переосмысленным или позаимствованным из классических произведений кинематографа и литературы в жанре хоррора.

В кадрах, будто бы отснятых на камеру видеонаблюдения, мы видим сидящую напротив безымянного интервьюера настоящую  Марджори в трениках и толстовке ее футбольной команды. Она отбрасывает волосы и поднимает на нас усталые (неистовые?) глаза. Мы одновременно боимся за нее и боимся ее.
Она произносит срывающимся голосом: «Меня зовут Марджори Барретт, и мне нужна помощь». Мы содрогаемся, возможно, позволяя себе сдавленный нервный смешок. Нам стыдно продолжать наблюдать за героиней, но нас уже подцепили на крючок. Мы конкретно подсели на сюжет.

(здесь включается музыка из финальной заставки пилотного эпизода – все тот же минор «Мрачного воскресенья»)

Глава 15

Рэйчел замечает:
– Меня приятно поразил твой дом, Мерри.
– Спасибо! Замечательное место, чтобы дать отдохнуть старым косточкам, правда же? – Моя трешка расположена на третьем этаже таунхауса из песчаника в южной части Бостона. Панорамное окно в гостиной открывает вид на пляж Карсон-Бич, который не совсем пляж. Я слышала, что когда-то это был самый настоящий пляж. Когда за окном солнечно, утро я провожу за чашкой кофе, с маффином с черникой и планшетом, периодически поглядывая на перемещающихся параллельно береговой линии бегунов, быстро исчезающих из вида. Если день выдается дождливый, то я смотрю, как захватывающие берега волны бьются о беззащитную дамбу, которая, вне всяких сомнений, когда-нибудь сдастся под их напором.
– Ты слишком молода, чтобы рассуждать о старых косточках.
Мы стоим посреди моей гостиной. В руках у нас стаканчики с кофе навынос, который столь предусмотрительно принесла с собой Рейчел. За окном пасмурно. Океан спокоен.
– Какой великолепный вид! Можно вопрос?.. Сколько хотели за квартиру? Я просто подумываю о квартире для себя. Дочь уехала, и мне больше не нужен такой большой дом.
Я не возражаю против вопроса. Отвечаю.
– Бог мой.
– Да, квартира довольно дорогая, несмотря на наши сезонные подтопления. Мне приходится платить пятьсот долларов в месяц за аренду парковочного места за домом. Абсолютная несуразица! Тем более, что машины у меня нет, да я и редко покидаю мое гнездышко. Так что меня не часто накрывает волна.
– Ты редко покидаешь дом по причине того, что боишься быть узнанной?
– Здесь обо мне никто не знает. Ни обо мне сегодняшней, ни о той девочке, которая снималась в телешоу пятнадцать лет назад. Может быть, все поменяется, когда выйдет наш бестселлер.
– Это вполне возможно. Надеюсь, тебя не смущает такая перспектива.
Рэйчел на этот раз не надела свою синюю шляпу. Я как-то неистово тоскую по ее отсутствию, будто бы меня лишили возможности снова встретиться с приятным новым знакомым, которого я хотела бы видеть в числе моих лучших друзей на всю жизнь. Мне нравится белая рубашка Рейчел, которую она заправила в джинсы. Ворот у рубашки широкий, как размашистые крыльях альбатроса.
Я говорю:
– Да все будет хорошо. Мне же нужно как-то выплачивать ипотеку, верно?
– Мерри, мне жаль, что ты не так часто покидаешь эти стены.
Я веду ее обратно на кухню. Мы садимся за Г-образную барную стойку с гранитной столешницей. Я замечаю:
– Не стоит расстраиваться. Я не имела в виду, что я затворница. Это не так. Дважды в месяц я обедаю с тетей. Гуляю. Общаюсь с людьми. У меня даже есть несколько друзей. – В последней фразе явственно читается легкий сарказм. Я улыбаюсь.
– Поделом мне. – Рейчел вежливо смеется. – Но я рада слышать об этом. Ты слишком молода… Чтобы жить так. Понимаешь, о чем я? Тебе не стоит замыкаться в себе… Нужно радоваться жизни. – Рэйчел запинается, прихлебывает из своего бумажного стаканчика с кофе.
Она гораздо больше нервничает у меня в квартире, чем в моем старом доме. Не в помощь ей и мое молчание после ее неловкой тирады о захватывающей жизни молодой одинокой женщины в большом городе. Я все же произношу:
– Я бы так и сидела, растворяясь в этом кофе. Ты моя спасительница сегодня утром.
– Рада, что тебе понравилось. Люблю добавить нотку мускатного ореха к таким холодным утрам. – Мы обе смакуем кофе, одобрительно постанывая. Рэйчел меняет тему. – Твои высокие потолки – это мечта. Обожаю зеленую кухню и желтые акценты в гостиной. Неожиданная цветовая гамма, но цвета хорошо сочетаются, особенно с учетом открытой планировки.
– Спасибо. У каждой комнаты свой цвет. Я подумываю менять цвета раз в год. Наверно, каждый февраль. Феврали такие безотрадные месяцы, особенно в Бостоне.
– Сколько у тебя здесь еще комнат?
– Две. Моя голубая спальня и моя красная медиа-комната.
– Медиа-комната?
– Это вторая спальня, которую я использую как игровую. Там у меня телевизор, док-станция для планшета, книжные полки, коллекция фильмов и компьютерных игр. Все, что относится к развлечениям.
Рейчел кивает и отпивает еще кофе.
– Ну что? Приступим?
– Давай!
Рэйчел достает телефон и включает свое звукозаписывающее приложение. Телефон она кладет между нами на кухонную стойку. Наступает почти благоговейная тишина. Мы обе будто бы признаем могущественное воздействие гаджета на наш разговор и на нас самих.
– Сегодня я хотела бы уделить внимание телешоу, жизни в объективах камер и в присутствии продюсерской команды. Необычный опыт для ребенка.
– Да, действительно необычный. Но мне кажется, что для детей любой опыт особенный.
– Для тебя лично все эти изменения были непривычными.
– Наверное. Я не вредничаю, мне просто тяжело сформулировать ответ. Я же не прожила чью-то нормальную жизнь, которую можно было бы сравнить с моей.
– Я побеседовала с некоторыми из продюсеров шоу и бывшими сотрудниками продакшн-компании. Однако я все еще не совсем понимаю, как возникла задумка с шоу.
– Нас уже двое! – Я смеюсь собственной шутке.
– Тогда давай восстановим хронологию событий. Исходя из данных, которые у меня есть, шоу начали снимать менее чем через месяц после той ночи, когда ты застала Марджори в комнате у родителей. Расскажешь, что происходило у вас дома между этими двумя моментами?
– Ничего особого и не происходило. Помню, Марджори провела в больнице примерно недели две. Чтобы, как выразилась мама, отдохнуть. Может показаться странным, но мой мир стал страшным местом, ну по крайней мере, более страшным местом, в отсутствие Марджори. Сейчас мне кажется, что мама весьма вероятно мучилась депрессией. Она стала курить дома вместо того, чтобы выходить на улицу. Она много пила, в основном вино, и плакала в одиночестве на кухне. Как-то раз она сидела посреди клубов серого облака и то поднимала голову, вызывающе пуская кольца дыма вверх, то уходила в себя. Я боялась заговорить с ней, попытаться успокоить ее. Она даже не смотрела на меня, когда я приходила на кухню перекусить или попить. Насколько помню, папа дома практически не бывал, пока Марджори оставалась в больнице. Когда же он был дома, они ссорились с мамой по поводу того, сколько еще будет Марджори лежать в больнице и как они смогут оплатить эти расходы. Но по большей части они спорили о том, стоит ли дать отцу Уондерли шанс помочь.
– Говорили ли они о том, чтобы сдать Марджори профильным структурам? Беспокоились они, что за вас возьмутся власти?
– Таких разговоров я не припоминаю. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что Марджори по большей части вела себя с психиатром и медперсоналом как самая обычная угрюмая девушка-подросток. По крайней мере, так мне объяснила Марджори, когда я спросила ее насчет визитов к психиатру. В любом случае я уже не могла выносить ссоры родителей и прекратила шпионить за ними. Через пару дней отсутствия Марджори я в принципе старалась держаться подальше от мамы и папы. Папа все пытался благословить меня и заставить меня молиться с ним. Как только я чувствовала у себя на макушке его тяжеленную ручищу, я сразу же убегала и пряталась. Когда Марджори наконец-то вернулась домой, пришел мой черед уехать. Меня отвезли к папиной сестре, тетушке Эрин. Я пожила у нее неделю, а может и дольше. Время я проводила, делая домашние задания, играя с ее собакой Нико и рыдая в подушку перед сном. Эрин отводила меня в школу. На Хэллоуин она вместе со мной ходила по домам соседей за сластями. Я нарядилась как зомби-футболистка. Желая продемонстрировать оригинальность, вместо восклицаний о мозгах я выкрикивала «Гол!». Помню, я сказала Эрин, что у ее соседей лучше конфеты, чем у наших. Я просто старалась сделать ей приятное.
В тот день, когда мама привезла меня обратно домой, Марджори была у себя в комнате на втором этаже. отец Уондерли и еще один священник помладше, отец Гевин, находились в гостиной. Отец Уондерли одарил меня кривой ухмылкой и слабеньким рукопожатием (будто бы держишь птичку за перышко). Отец Гевин мне просто помахал смущенно, как мальчишка, испугавшийся, что подхватит какую-нибудь заразу у девчонок. Отец Гевин был низенький и пухлый. На затылке у него была бурная растительность. Потом, насколько я помню, меня выпихнули на кухню. Родители рассказали мне о планах съемок телешоу. Папа был воодушевлен, даже перевозбужден. Он расхаживал по комнате. Все его предложения заканчивались многократными «Аллилуйя». Мама пыталась быть убедительной, но она по-прежнему не могла на меня смотреть.
– И это все? Все произошло так быстро?
– Я была совсем ребенком. Какими-то подробностями они со мной не делились. Я уверена, что в моей памяти есть пробелы. Я помню, как мне сообщили, что о нас будут снимать телешоу. Что эти же люди помогут Марджори вылечиться, а заодно окажут содействие и всем нам. Папа сказал, что телешоу станет новой работой для нашей семьи и что нам хорошо за нее заплатят. Мама сказала, что во всех комнатах будут камеры, что за мной могут ходить люди, которые будут задавать мне вопросы, и что я должна сразу же сказать ей, если кто-нибудь из них меня испугает.
– С учетом тех отрывочных сведений, которые мне были известны, и того, что ты мне успела рассказать, меня удивляет, что твоя мама не особенно сопротивлялась затее с телешоу.
– Думаю, идея ей совсем не нравилась. Это видно из телешоу и интервью с ней, не находишь? Я вообще не знаю, когда и как они пришли к решению подписать договор с продюсерами. Меня не было чуть больше недели. Возможно, папа взял ее измором и вынудил подписать договор. Мама, очевидно, не была таким же, как папа, приверженцем идеи возвращения к вере. Но, может быть, и она увидела свет или, вопреки своему внутреннему протесту, где-то глубоко в душе верила, что они смогут помочь Марджори. Возможно, она стыдилась своей веры. А может быть это был холодный расчет и прагматизм. Деньги. Мы были на грани финансового краха, и тут подвернулись продюсеры с предложением, от которого она не могла отказаться. Я не знаю. Ты с таким же успехом, как и я, можешь строить догадки о том, почему моя мама повела себя именно так.
– Искренне сомневаюсь в этом, Мерри.
Я улыбаюсь. Рэйчел в первый раз напирает и обвиняет меня в недостаточной откровенности. Правильно делает.
– Мне было восемь лет. Она была моей мамой. Мотивы ее действий были неизвестны мне и тогда, и остаются таковыми сейчас. Я могу определенно сказать следующее: она никогда открытым текстом не говорила мне, что после шоу мы станем всеобщим посмешищем, объектом пересудов и осуждения. Впрочем, ей не нужно было это объяснять. Эта мысль читалась между строк и выражалась во всех ее действиях с того самого момента, как камеры оказались в нашем доме.
Рэйчел продолжает задавать вопросы. Я отвечаю. По крайней мере, отвечаю на большинство из них. Ее вопросы касаются конкретных аспектов создания телешоу, которые она могла бы разузнать и сама. Вероятно, у нее уже есть ответы, и она просто проверяет меня на искренность.
Я замечаю:
– Да, между съемками и выходом эпизода в эфир проходило примерно недели две. Рэйчел, давай немного разомнемся и закончим экскурсию по квартире. Можем подняться на крышу, если хочешь.
– Я могу продолжать записывать нашу беседу?
– Конечно.
Мы проходим через кухню, возвращаемся в гостиную, и, свернув направо, заходим в первую спальню прямоугольной формы. Стены украшают копия «Мира Кристины» Эндрю Уайета и небольшая подборка акварелей местных художников с видами природы и побережья. Моя большая кровать обрамлена блестящей латунной рамой и заправлена пышным белым пуховым одеялом. Кровать стоит у окна, из которого открывается вид на океан. В комнате с небесно-голубыми стенами тихо и уютно.
Она замечает:
– Дух захватывает от этого вида. У тебя очень симпатичная спальня. Вот бы моя сумасбродная дочь образумилась и содержала бы свою квартиру в такой же чистоте и…
– Серьезности?
– Я хотела сказать сдержанности , но ты выразилась точнее. – Рэйчел выходит на середину комнаты, осторожно прикасается к антикварному комоду, разворачивается на 360 градусов. Пируэт в исполнении самой медлительной балерины на свете. – Не того ли же цвета эта комната, что и твоя спальня в детстве?
Я удерживаюсь от комментария в стиле Марджори: А может быть еще вчера комната была окрашена в зловещий синий цвет, цвет болезненного синяка . Вместо этого я говорю:
– Не уверена, что это тот же самый оттенок. Но да, цвет тот же. С ним ко мне приходят лазурные сны.
– Могу тебя прямо процитировать по этому вопросу?
– Конечно. Я изначально предполагала, что ты будешь приводить много прямых цитат. Мы же пишем не роман.
Мы обе смеемся. Выходя из спальни, я ощущаю нервозность, почти головокружение. Рэйчел тихонько следует за мной. Мы проходим во вторую спальню, где у меня устроена медиа-комната.
Рэйчел замечает:
– А вот это прямо вылитая квартира моей дочери. Без обид!
– Какая же ты вредина! – отвечаю я, мягко ударяя ее по плечу. – Это моя игровая комната. В игровой комнате просто по определению должен царить прекрасный хаос.
Вдоль левой стены выстроились пять черных книжных шкафов под два метра в высоту. Полки заполнены книгами, комиксами и фильмами. На противоположной стене единственное окно в комнате. Океан отсюда не увидишь, только фасад соседнего таунхауса из песчаника. Справа от нас – письменный стол, заваленный множеством атрибутов массовой культуры. Где-то в глубинах этой свалки скрывается док-станция для моего планшета. Рядом со столом на стене висит телевизор с плоским экраном. В центре комнаты потерянным островом посреди бурного океана высится мой скатанный футон.
– Когда ты говорила, что комната красная, ты не шутила.
– Да, она вышла краснее, чем я ожидала. На палитре цвет выглядел по-другому. Мне кажется, красный получился бы более приглушенным, если бы в комнате было больше естественного освещения.
– В моем писательском сердце расцветают незабудки от такого количества книг на полках.
– У меня есть цифровые версии практически всех этих изданий, но мне нравится оставить на память и физические артефакты. Раньше я также коллекционировала виниловые пластинки, но это было хлопотно и дорого.
Рэйчел подходит к шкафам и осматривает корешки книг и коробок с DVD-дисками. Она застывает у четвертого шкафа и вопросительно окликает меня.
– Мерри?
Обойдя футон, я тоже подхожу к шкафам.
– Ты нашла мою секцию хоррора.
– Мне знакомы не все названия. Но я бы сказала, что это больше, чем обычная секция хоррора. Здесь очевидно фокусирование на определенной теме. – Рэйчел произносит это так, будто бы она злится и расстроена. Я представляю себе, какие разговоры она заводит во время посещения захламленной квартиры дочери. Мне жаль их обеих, но я одновременно ощущаю прилив безумной ревности.
– Ну, одержимость и все связанное с экзорцизмом – только малая часть моей коллекции хоррора.
– Можешь для аудиозаписи зачитать названия произведений в этой секции?
– С радостью. Перечислю в произвольном порядке. Я все время пытаюсь расставить все в алфавитном порядке, но мне не хватает сил довести дело до конца. Итак, из фильмов: «Изгоняющий дьявола» и его сиквелы и приквелы, «Шесть демонов Эмили Роуз», «Последнее изгнание дьявола», «Одержимая», «Заклятие», «Константин: Повелитель тьмы», «Обряд», «Репортаж из преисподней», «Ужас Амитивилля» (обе версии), «Паранормальное явление» и сиквелы к нему, «Зловещие мертвецы» (первая и вторая части), «Изгнание дьявола». – Не тратя времени, я поясняю, как такие фильмы, как «Девятая сессия», «Легенда адского дома», «Сожженные приношения» и «Сияние», подпадают в эту же категорию. Что касается романов, помимо обязательных к прочтению произведений Уильяма Блэтти, я упоминаю «Иди ко мне» Сары Гран, «Пандемония» Дэрила Грегори и «Ребенка Розмари» Айры Левина. Наконец, из нон-фикшн я выделяю книги «Изгоняющий дьявола: исследование фильма ужасов», «Экзорцизм по-американски: изгнание демонов из страны изобилия», «Бог не любовь. Как религия все отравляет» и даже смехотворно плохо написанную книжицу «Свиньи в вашем доме. Практическое руководство по изгнанию демонов».
Когда я заканчиваю с перечислением всех этих названий, Рэйчел спрашивает:
– Прости меня за, скорее всего, очевидный вопрос: ты смотрела все эти фильмы и прочла все эти книги?
– Да. Ну, по крайней мере все из этой секции. Не могу сказать, что я посмотрела и прочла все на этих полках.
– Признаюсь, Мерри, меня несколько шокирует тот факт, что ты коллекционируешь все эти… – Рэйчел останавливается и обводит рукой шкаф. – …произведения.
– Шокирует? Серьезно? Не знаю. Будем считать, что у меня есть личный интерес к этой теме. – Я смеюсь, отхожу к столу и присаживаюсь на черный стульчик.
– Шокирует , возможно, – резковатое слово, но оно точное. Меня поражает, что ты намеренно или даже с некоей одержимостью переживаешь вновь и вновь тот ужас, через который ты прошла в детстве.
– Ничего я не переживаю вновь. Ни одна книга, ни один фильм даже близко не похожи на то, что произошло со мной.
– Ты ищешь объяснение событиям, которые затронули тебя и твою семью?
– Не уверена, что я выразилась бы таким образом. Но я на самом деле постоянно ищу ответы на своем пути. Ты разве поступаешь иначе? Разве не поэтому ты пишешь обо мне книгу?
– Хороший вопрос, Мерри. Я хочу разобраться. Мне важно точно воспроизвести события.
– Ну, история и ее пересказ могут совершенно не совпадать.
Рэйчел улыбается, хотя очевидно, что она все еще в замешательстве от подборки в моем шкафу.
– Твоя правда. Итак, Мерри. Я понимаю, что чем больше мы общаемся, тем тяжелее может стать наша беседа. Я хочу заверить тебя, что я никоим образом не пытаюсь преуменьшить пережитый тобой кошмар, твой травматичный опыт. Я подойду к твоей истории с максимальным уважением. То, что ты стала ответственным и уравновешенным взрослым человеком, – свидетельство того, какой сильный у тебя характер.
– Ты слишком добра. Долгие годы терапии были мне в помощь. И я доверяю тебе. В противном случае тебя бы здесь не было.
Рэйчел снова бросает осторожный взгляд на полки.
– Хочу спросить тебя: просмотр этих фильмов дает тебе… Не знаю, как выразиться… Странное ощущение уверенности и комфорта?
– Что ты подразумеваешь под «странным» ощущением?
– Когда ты справляешься с воздействием образов на экране, которые гипертрофированы и открыто сверхъестественны по сравнению с тем, что ты пережила, это, возможно, придает тебе уверенность.
– Что можно сказать о тебе и обо всех людях, которые полагают, что психический срыв и прогрессирующая шизофрения моей сестры, показанные по национальному телевидению, не достаточно ужасны сами по себе?
– Я не о том, Мерри.
Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но Рэйчел жестом останавливает меня и продолжает говорить.
– Ты не виновата ни в чем. Я просто плохо выразила мою мысль. – Она выдерживает паузу и добавляет: – Хорошо, Мерри. Мы еще долго можем ходить вокруг да около. Объясни, зачем ты привела меня в свою медиа-комнату? Ты должна была понимать, что я буду поражена увиденным.
– Просто хотела поделиться? – Ответ звучит вопросительно. Я пожимаю плечами. Мы обмениваемся улыбками в многозначительной тишине. – Ладно. Я готова признать, что есть некая доля правды в твоих словах о чувстве комфорта, которое я испытываю от этих книг и фильмов. Но я не ищу в них утешения. Я пытаюсь сделать произошедшее со мной более понятным в сравнении со смехотворной аляповатостью этих историй.
– Ты волнуешься, что события твоего детства сольются воедино с вымышленными сюжетами, которые ты читала или смотрела? В первую нашу встречу ты сказала, что твои личные воспоминания перемешиваются с рассказами других людей и вкраплениями элементов массовой культуры и сообщений СМИ.
– Я такое говорила? – спрашиваю я, совершая полный разворот в моем кресле.
– Возможно, другими словами, но, по сути – да.
– Узнаю свой стиль, – замечаю я. – Шучу. Помню, что говорила тебе это. Но я имела в виду только то, как массовая культура, Интернет и СМИ трактовали наше реалити-шоу и произошедшее с моей семьей. Речи не было о голливудском кино и книгах. Давай скажем так: в моих воспоминаниях есть неясные, расплывчатые моменты, но я уверена, что моя сестра не Риган.
– Ты не веришь, что твоя сестра была одержима?
– Некой сверхъестественной силой? Нет, не верю.
– А когда тебе было восемь лет, ты верила в это?
– В восемь лет я верила и в йети. Но в случае с Марджори я на самом деле не знала, во что можно верить. Не думаю, что я знала, во что мне нужно верить. Все, что я хотела, – это верить в нее. Так было всегда.
Рэйчел кивает и медленно отворачивается от меня, глядя в сторону книг. Задаюсь вопросом, сколько книг она прочла, сколько фильмов посмотрела. Она пробегает пальцами по корешкам книг.
Возможно, в моем кофе было многовато сахара. Или недостаточно. Немного кружится голова. Я поднимаюсь.
– Рэйчел, а я тебе говорила, что я получила свой первый коммерческий проект в качестве автора?
– Нет. Я вообще не знала, что ты пишешь. Это замечательно, Мерри.
– Спасибо, я очень счастлива. Это моя первая оплачиваемая работа не за барной стойкой или в качестве официантки. Денег не так много, но будет приятно жить не только на выплаты от шоу, семейный трастовый фонд и, конечно, гонорар от твоего издателя.
– Что за проект?
– Я несколько лет пишу блог о хорроре. Он довольно популярный, кстати. Мы начинаем сотрудничать с хоррор-изданием Fangoria. Мой блог будет представлен у них на сайте, к тому же у меня будет специальная колонка в каждом номере.
– Впечатляет. Очень рада за тебя, Мерри. Могу почитать твой блог?
– Конечно! Он называется «Самая последняя девушка». Я пишу под псевдонимом Карен Бриссетт.
– Почему это имя?
– Совершенно случайный выбор. Правда. Fangoria вообще не представляет, кто я такая, поэтому они мне платят исключительно за мой писательский талант. Для меня это важно. Есть ощущение, ну не знаю, что меня ценят. Какая-то логика есть в этом?
– Да, вполне. Ты продолжаешь удивлять меня, Мерри.
– Да ладно тебе. – Я продвигаюсь к двери. – Давай продолжим тур по квартире. На крышу пойдем?
– Нет, спасибо. Я не фанат высоты, особенно открытых площадок. Вот такая я балда.
– Ничего страшного. Тогда возвращаемся на кухню. Хочешь воды или чего-нибудь еще?
– Воды, пожалуйста. Можем вернуться к разговору о том, как проходили съемки шоу?
– Да, конечно.
Мы входим на кухню и снова усаживаемся за стойку, в этот раз со стаканами воды. Рейчел начинает:
– Я хотела бы спросить тебя по поводу реконструкции сцены в подвале. Довольно шокирующая сцена. Марджори поедает землю и потом гонится за тобой по лестнице.
– Да. Сцена жуткая. К своему стыду, я вынуждена признать, что несколько преувеличила этот инцидент. Или скорее приукрасила . – Смеюсь. – Родители впервые позволили одному из сценаристов шоу, Кену Флетчеру, взять у меня подробное интервью. Кен был таким приятным. Он даже играл со мной в гостиной, когда ему нечем было заняться. Поначалу все было довольно тихо. В любом случае, я не хотела разочаровать его. К тому же я помнила папины слова о том, что новая работа нашей семьи – телешоу. Я хотела помочь всем, чем могла.
– Хорошо. Давай начнем с того, что в действительности произошло в подвале.

Глава 16

В первый же день съемочная группа выставила нас из дома.
Было очень рано, так рано, что, когда мама подняла меня с кровати, снаружи было еще темно. Папа и Марджори уехали раньше нас, куда – не помню. Мы их увидели уже утром следующего дня, когда вернулись домой. Когда мама и я вышли на переднее крыльцо, перед домом уже стояли три белых фургона. На лужайке толпилось множество людей. Некоторые из них ходили по двору с клипбордами, заглядывали в окна и делали какие-то замеры. Другие заносили в дом плотные черные короба, осветительное оборудование и туго закрученные толстые электрические провода. Была и группка, которая не таскала вещи. Они выглядели как обычная семья. Четыре человека стояли на лужайке и осматривались с улыбками новоселов. Мама, папа и две сестры. На них была новая яркая одежда, без единой складочки. Я помахала младшей из девочек. Она была похожа на меня, только повыше. Девочка помахала в ответ, но затем быстро спряталась за девушку, которая была сильно накрашена. Старшая сестра и родители внимали одной из женщин с клипбордом, которая что-то объясняла им, жестами показывая в сторону дома. Семья засмеялась. Мне не очень понравилось, что они смеются над нашим домом. Когда мы с мамой оказались в машине, она объяснила, что съемочная группа готовилась к «реконструкции» и что другая семья – группа актеров, которые будут изображать нашу семью. Мама постоянно прерывалась, чтобы убедиться, понимаю ли я все, что у нас происходит. Я солгала, что все понимаю. Она также сказала, что актеры будут у нас дома только одни сутки, а потом в шоу будем только мы. Этот день и эту ночь мы провели у тетушки Эрин. Помню, что объелась хот-догами, дважды посмотрела в одиночестве «Корпорацию монстров» и заснула на диване.
Ко второму дню съемочная группа преобразила наш дом.
Марджори была у себя в комнате как спрятанная ото всех, но уже общеизвестная тайна. Мама была с ней. Я спряталась под обеденным столом. Несколькими днями ранее мы разобрали сваленные на нем стопки одежды. На уборку моей комнаты и всего этого дурацкого белья у меня ушла целая вечность . Я делала все, чтобы продемонстрировать всем, сколь неприятной и несправедливой была поставленная передо мной задача. Родители застелили обеденный стол белой скатертью, которую они доставали только на праздничные обеды. Вся эта подготовка мне казалась ненужной, особенно после четких заверений моих родителей, что мы должны вести себя перед камерами как обычно.
Теперь по нашему дому бродили телевизионщики. Я представила себе, что сижу не под нашим обеденным столом, а под его призрачным собратом, накрытым белым полотном. Съемочная группа, по идее, не должна была заметить меня под столом (по крайней мере, мне так казалось). Но из-под моего призрачного покрывала я не могла видеть, сколько людей перемещается по дому. Я не могла разобрать из своего укрытия, кто из них гаркает указания, кто хохочет низким басом, кто стучит молотками и сверлит жужжащими дрелями стены и потолки. Я решилась покинуть свое убежище под столом-фантомом и вышла на разведку.
Папа сидел на кухне за столом, общался с двумя мужчинами. Позже я узнала, что кудрявого брюнета помладше звали Барри Коттон. Он был продюсером и по совместительству режиссером шоу. С глазу на глаз со мной он вел себя нормально, но мне не нравилось, что он обращался ко мне так, будто я грудной младенец, в присутствии остальных членов моей семьи. Вторым собеседником папы был Кен Флетчер, главный сценарист шоу, веснушчатый, с окладистый бородой и ослепительной улыбкой. Кен и я быстро подружились.
Члены съемочной группы устанавливали камеры-циклопы на потолке в столовой, гостиной и кухне. Придя в ужас от мысли, что они могут проделать то же самое и с моей комнатой, я ринулась наверх. В коридоре уже были члены съемочной группы, устанавливавшие камеры на потолок. Все они поприветствовали меня: «Привет». Один даже сказал: «Здравствуйте, маленькая леди». Я проигнорировала их и пробежала под их стремянками. Дверь в мою спальню по-прежнему оставалась закрытой. Я забежала внутрь. Ни людей, ни камер там не было. А вот мой картонный домик, изукрашенный граффити в виде зеленых лиан, вернулся на прежнее место. Несколько недель назад мы убрали его в подвал. Я сказала маме и папе, что домик мне надоел и вообще занимает слишком много места. Однако на самом деле я просто не могла спокойно спать, когда он находился в моей комнате. Мне было жутко и от растущих существ, обвивших домик снаружи, и от мрака внутри него. Я крикнула через закрытую дверь:
– Никаких камер и посторонних вещей в мою спальню не ставить! – Я нерешительно прошла внутрь и пнула картонный домик, сразу же отпрянув назад. Я опасалась, что он мне отомстит. Мой удар оставил вмятину на одном из уголков домика.
Со всеми этими людьми, заполонившими коридор, мне бы не удалось протащить домик обратно в подвал. Находиться наедине с ним – и растущими существами – в запертой комнате было выше моих сил. В моей комнате не оставалось никаких подручных материалов, из которых я могла бы соорудить хоть какие-то достойные заграждения. И все же я снова привязала фиолетовый пояс от моего халатика между столбиком кровати и дверной ручкой. С Марджори эта штука не сработала, но, наверное, она сможет остановить вторжение съемочной группы.
На пути обратно вниз я заглянула на террасу. Пахнущий салатным соусом парень, на узких бедрах которого чудом удерживался пояс для инструментов, гвоздиками приколачивал к оконной раме плотную черную ткань. Я застыла в дверях с открытым ртом и сжатыми кулачками: «На террасе нельзя без солнца!». Женщина, настраивавшая два спота, один побольше, другой поменьше, засмеялась и сказала, чтобы я не беспокоилась, потому что все это лишь временные неудобства, и они уберут ткань, когда все закончится. Мне хотелось спросить ее, что она имела в виду под когда все закончится . Вместо этого я заявила, что мне все это не нравится. Споты безжалостно высвечивали постаревшие и потертые желтые обои. Еще один парень в черной кепке с логотипом шоу устанавливал перед диваном микрофоны и камеру на треножнике. На кепке значились большие заглавные белые буквы «ОДЕРЖИМАЯ», которые выстраивались в очертания нашего дома.
Я снова спустилась вниз, где было многолюдно, хлопотно и шумно. Телевизор я смотреть не могла. У меня были сомнения и в том, что я смогу незаметно прошмыгнуть обратно под обеденный стол. Я поняла, что хочу есть и пить, но на кухню мне совсем не хотелось заходить. Там бы меня перехватил папа, который бы настоял, что мне нужно еще поговорить с продюсером. Тот закидывал меня вопросами о футболе или о моих любимых книжках, фильмах и песенках. Я была вынуждена играть на публику. На меня будто бы возложили миссию доказывать миру, что мама и папа ни в чем не виноваты, и что они смогли вырастить по крайней мере одну умненькую, веселенькую, нормальную дочку. Вместо всего этого я отправилась в подвал.
Обычно мне бы даже в голову не пришло спускаться в темный и страшный подвал. Земляной пол. Под потолком – открытые балки (с перекрытий свисали по большей части не лампочки, а паутина). Рокочущий и шипящий котел отопления. Слева, в глубине подвала – лестница, которая производила особенно удручающее впечатление: реальная дыра в стене, черная пасть, пробитая в фундаменте. Через скрипучие заржавевшие дверцы лестница вела во внутренний двор дома. Впрочем, гонорар от телевизионщиков преобразил и это жутковатое пространство. Получив деньги, наши ликующие родители сразу же кинулись закупаться в Sam’s Club и запаслись всевозможными продовольственными товарами длительного хранения. Естественно, все это изобилие складировалась на полках в подвале. Этих запасов нам должно было хватить и до завершения шоу, и до конца надвигающейся зимы. Может быть, они помогли бы нам даже пережить конец света.
Я протянула руку через дверной проем в поисках выключателя. Свет зажегся. Мое бесстрашие иссякло еще до вступления в подвал. Я оставила дверь распахнутой, чтобы гул съемочной группы поддерживал меня, и на цыпочках начала спуск. Ступеньки чересчур пружинили под моими ботинками. Вопреки моим ожиданиям, звуки работы съемочной группы не сопровождали меня, а постепенно совсем заглохли. Я с ужасом осознала, что если со мной что-то произойдет в подвале, сколько бы я не орала и не звала на помощь, в шумной круговерти наверху меня никто не услышит. Прохладный влажный воздух придавливал меня. Я нащупывала дорогу, опираясь о серые шероховатые камни стены. Приходилось отгонять мысли о том, что весь наш мир держался на этих старых камнях и крошащемся строительном растворе.
Затея с походом в подвал казалась гораздо более блестящей идеей, когда я была наверху. Но упрямство исключало возможность для меня вернуться с пустыми руками. Я быстренько проскользнула мимо котла отопления и бойлера с правой стороны, оставила позади стиральную машину и сушку с многочисленными шлангами, пробралась мимо черной дыры лестницы и добралась до дальней стены фундамента, удерживавшей заднюю часть дома. Там высились до потолка слегка покосившиеся деревянные полки. Каждая из полок была заставлена разнообразными вкусностями: тут были и стеклянные банки, и консервы, и бутылки с газированными напитками и минералкой, а также большие картонные коробки. Я планировала использовать коробки, чтобы построить картонный городок на смену моему белому домику.
Во втором ряду полок, как раз на уровне моих глаз, лежали обернутые пластиковой пленкой пакеты сока и крекеры с арахисовым маслом. Мне пришлось распихивать и передвигать остальные коробки, чтобы добраться до желаемого, – эдакая игра в Дженгу наяву. Я почти проиграла коробкам: я выдвинула одну из них с хлопьями-колечками слишком далеко, и на верхних рядах все затряслось и зашаталось. Зубами я выгрызла маленькую дырочку в пластиковой упаковке – эдакая мышка, желающая поживиться хоть чем-то, – и умудрилась в конце концов вырвать себе два пакета сока и упаковку крекеров. Я попыталась затолкнуть плечом коробку с хлопьями назад, но она не хотела сдвигаться. Я продолжала давить, причитать и уговаривать дурацкие хлопья встать на место.
– Тебе помочь, мартышка?
Я вскрикнула, выронила крекеры и обернулась. Передо мной стояла Марджори в джинсах и серой толстовке. Пальцами босых ног она скребла земляной пол.
Марджори улыбнулась и покачала головой.
– Ты правда теперь настолько боишься меня? – Ее волосы были собраны в хвост. Ни одной выбившейся пряди. Было ощущение, что я целую вечность не видела ее лица, столь часто скрываемого за волосами или капюшоном. Взгляд Марджори был ясный и сосредоточенный, шея будто бы вытянулась, подбородок заострился. Она выглядела старше. Передо мной на миг предстала повзрослевшая Марджори, которую мне никогда не будет суждено увидеть.
Я ответила:
– Нет. – Для меня было облегчением присутствие еще одного человека в подвале, и я была рада видеть Марджори одетой и передвигающейся по дому без следующих за ней по пятам мамы и папы, которые походили на владельцев еще не разучившегося ходить под себя питомца. Но я, действительно, ее немного побаивалась.
– Отлично. Я совсем нестрашная. – Марджори подошла к полкам и приподняла коробки, прикрывавшие коробки с хлопьями. – Давай, засовывай.
Я изо всех сил надавила, и упаковка так легко встала на место, что я потеряла равновесие и слегка стукнулась головой о коробки с хлопьями.
– Ой! – Я нервно хихикнула и потерла лоб.
Марджори отошла в дальний угол, куда не падал свет лампочек. Там наши родители складировали праздничные украшения, летнюю одежду, коробки со всякой всячиной и старую мебель. Она произнесла:
– Только посмотри на всю эту рухлядь.
Я осталась стоять у полок, удерживая позицию.
– Мама знает, что ты здесь?
Марджори покопалась в открытых коробках и пакетах.
– Вряд ли. Она заснула в моей комнате. Наверху сплошной дурдом, правда?
Я представила себе маму, распростертую лицом вниз на кровати Марджори. А что, если с ней случилась беда? Я старалась не паниковать или по крайней мере не дать голосу задрожать.
– Да, мне не нравится все, что происходит.
– Сочувствую. Это по большей части моя вина.
– Это ты вернула картонный домик обратно в мою спальню?
– Ты о чем? Он разве не всегда стоял у тебя?
– Нет, мама помогла мне перетащить его в подвал на прошлой неделе.
– Серьезно? Почему?
– Не знаю. Он наскучил мне, наверное.
– Понятно. – Марджори изобразила, что осматривается в подвале. – Здесь же его нет? Нет. Значит, они его вернули на место.
– Они?
– Телевизионщики. Мне нравится их так называть. Телевизионщики . Как будто бы у них вместо голов телевизоры, и лица у них меняются, когда переключаешь каналы. Просто кошмар!
– Возможно. Но зачем им ставить картонный домик обратно в мою комнату?
Вопросы не вызывали у Марджори видимого энтузиазма, но она скороговоркой объяснила, что телевизионщики работали у нас дома день и ночь напролет. Актеры изображали нас на съемках так называемых «инсценировок». Телевизионщики снимали сцену, когда мой двойник обнаруживает разрисованный растущими существами картонный домик. Вот они и поставили его обратно в мою спальню.
Я слушала, не совсем понимая, откуда Марджори все это было известно. Я заметила:
– Значит, это была не ты.
– Нет, дурашка. Клянусь, что не затаскивала домик к тебе в комнату. Клянусь. – Марджори торжественно положила левую руку на сердце и подняла правую вверх.
Я ничего не ответила. Слова Марджори по поводу моего двойника в шоу и съемок сцены звучали правдоподобно, однако я не была уверена, что сестра была полностью откровенна со мной. Вполне возможно, что Марджори сама притащила домик в мою спальню, где его обнаружили к своей радости телевизионщики.
– Мерри. Доверься мне. Я все еще твоя старшая сестра. Мне не к чему обманывать тебя. Ты мне веришь?
Понурившись, я кивнула. Я подобрала рассыпавшиеся по полу крекеры. Потом оторвала пластиковую трубочку с одного из пакетов сока и ее кончиком пробила закрытое фольгой отверстие.
Марджори проговорила:
– Я сейчас поделюсь с тобой большим секретом, чтобы ты снова поверила мне.
– О маме и папе?
– Нет. Обо мне. Это самый большой из моих секретов. Ты низачтошеньки, никогдашеньки не  можешь обсуждать его с мамой или кем-то еще. Хорошо?
Я не была уверена, что хочу узнать тайную тайну. А если она не уместится у меня в голове и расплещется во все стороны? В то же время у меня все свербело от желания приобщиться к тайне.
– Хорошо. Рассказывай.
– Я не одержима ни демоном, ни чем-то подобным.
Похоже, что по моему лицу прошла волна эмоций, поскольку Марджори просто согнулась пополам от смеха.
– А папа тебе не рассказывал ничего о шоу и священниках? Они верят, будто бы глубоко во мне засел Сатана или кто-то из его приспешников, который и заставляет меня совершать жуткие вещи и вести себя, как плохая девочка? – На слове «Сатана» Марджори низко присела, вытаращила глаза и распростерла руки. Своими движениями она придала слову еще более зловещее звучание.
Я была смущена и стала мямлить, что мама и папа не упоминали при мне ни Сатану, ни других демонов, они до сих пор не объяснили мне, что не так с Марджори, ограничиваясь словами о желании помочь ей пережить этот тяжкий период.
– Боже, как же все запутано. И при этом они именно меня отсылали на две недели из дома. – Со скрещенными руками Марджори наворачивала маленькие круги. Она будто бы решала, какой из множества путей ей выбрать. – Знаешь, на самом деле я одержима, но только чем-то гораздо более древним и прикольным, чем Сатана.
Я стояла и не отрываясь следила за ней. При словах «Я одержима»  мне представилось, что Марджори накрывает гигантская зеленая лапа и уносит ее от меня навсегда.
– Идеями. Я одержима идеями. Идеи эти стары, как мир, а может быть даже старше, понимаешь? Возможно все эти идеи просто носились в воздухе вокруг нас и только ожидали, что они кому-нибудь придут в голову. Может быть мы вообще не придумываем идеи, а берем их из другого измерения, чужого сознания. – Марджори казалась очень довольной собой. Я задавалась вопросом, придумала ли она все это только что или уже рассказывала все это раньше.
Я спросила:
– Тебе все это нашептали голоса в голове?
– Откуда ты знаешь о голосах?
– От тебя же. Когда ты просыпалась ночью. И еще случай на кухне.
– А точно, кажется, так и было. Тяжело все удерживать в мыслях. А что касается голосов… Не знаю, что и сказать. – От торжества Марджори не осталось и следа. – Думаю, голоса просто воображаемые, понимаешь? – Она прервалась, обхватила себя руками и, с некоторой неуверенностью, продолжила говорить. – Я не слышу их большую часть времени, но как только я начинаю думать о них, зацикливаться на них, то они сразу же возникают, как будто я сама их вызываю. Я будто закрываюсь у себя в голове, только не понимаю, слышу ли я там саму себя. Поэтому я стараюсь не думать о них. Когда они возвращаются, я врубаю iPod на полную мощь и глушу их. Кажется, работает. Научилась с ними справляться. Без проблем.
– Ладно.
– Мерри, послушай меня. – Руки Марджори повисли вдоль тела, она засмеялась и покачала головой. – Обо мне не беспокойся. Я понимаю, что наделала всякой странной херни, пока пыталась разобраться со всем происходящим. Голоса-то реальные, но со мной все в порядке. Правда. Я просто прикидывалась. Разыгрывала все это.
– Разыгрывала что?
– Изображала, что я одержима чем-то, что оно заставляет меня совершать жуткие  вещи.
– Зачем?
– Зачем? Разве это еще неочевидно? – Марджори обвела взглядом подвал и посмотрела на меня с искренним удивлением, будто бы она не понимала, где находится. – Мама и папа переживали из-за денег и дома. Мне осточертела школа. Вот я и начала слышать голоса. Скорее всего из-за стресса, понятное дело, но я все равно испугалась. Потом они очень выбесили меня всеми этими визитами к доктору Гамильтону, который только и знает, что назначать прием лекарств из бесконечного списка, быстрее его рецепты не выписывает ни один доктор на Восточном побережье. Не мне, а им было нужно ходить к врачу. Они же невменяемые, ты должна была заметить, насколько у них все плохо. Наконец, папа учудил со всей этой религиозной фигней. А я решила посмотреть, как долго я смогу продолжать вести мою игру. Я не планировала вовлекать тебя в нее, но ты меня разозлила, пересказав маме мои истории. Когда к делу подключился этот отвратительный отец Уондерли, было легко продолжать все в том же духе, притворяться, играть свою роль. И вот мне больше не нужно принимать таблетки доктора Гамильтона, и у нас есть собственное шоу. Вы должны благодарить  меня. Я спасла наш дом. Я спасла всех нас. И я сделаю всех нас знаменитыми.
Даже будучи внушаемой и доверчивой восьмилетней девочкой, обделенной (может быть, к лучшему) даром предвидения, я ясно видела очевидные пробелы в объяснениях Марджори и понимала, что она не верит своей истории. Она пыталась убедить саму себя, что с ней все в порядке и что она держит под контролем все происходящее с ней и нашей семьей. В этот момент я больше боялась за нее, чем боялась ее. Я тоже хотела помочь нашему дому и нашей семье.
Я уточнила:
– Тогда откуда ты берешь все эти идеи?
– Да отовсюду. В основном из Интернета. – Марджори засмеялась, прикрыв рот рукой.
– То есть песня и история о патоке…
– Интернет. Интернет.
– …а растущие существа?
– А вот это моя история. Она… настоящая. Никогда не забывай ее, мисс Мерри. По-моему, наш подвал точь-в-точь как подвал из истории о растущих существах, тебе не кажется? Помнишь эпизод, когда ты в подвале, из грязи возникают растущие существа и выкапывают погребенное тело отравленной мамы, которое остается висеть на лозе? Жутковато же, правда? Можно представить, как это происходит на наших глазах. Так и ощущаешь, как растущие существа извиваются между пальцами ног.
Марджори нагнулась и пощекотала мне щиколотки.
– Прекрати! – Я шлепнула ее по рукам.
– Ой! Нет ничего хуже ударов Мерри! Не понимаю, как у такой малышки может быть настолько тяжелая рука.
Я засмеялась, а потом оскалила зубы и встала в боевую стойку, угрожая ей новой расправой. Марджори изобразила, что кричит, и я начала гоняться за ней по подвалу. Я разогналась, и мне почти удалось шлепнуть пробегавшую мимо меня Марджори по попе, но она умчалась от меня вверх по лестнице во двор. И тут выключился свет.
Я охнула, из меня как будто выпустили весь воздух. Марджори вскрикнула, а потом засмеялась.
– Сядь рядом со мной, Мерри. Подержу тебя за руку.
Я стояла прямо в самом центре подвала. Было темно, но не кромешная тьма: через два квадратных подвальных окошка пробивались слабые лучики света. Впрочем, я могла разглядеть только тени и силуэты. Марджори пропала из виду.
Я крикнула:
– Что ты наделала? Верни свет!
– Это не я. Почему ты постоянно обвиняешь меня во всем? Стой где стоишь, мартышка. Я иду к тебе.
До меня донеслись скольжение и шарканье ее голых ступней по цементным ступеням лестницы. Казалось, что у нее больше двух ног. Не передвигалась же она на четвереньках, потому что стало слишком темно? У меня не было желания стоять здесь столбом в ожидании ее. Хотелось убежать обратно в дом и оставить Марджори в подвале одну, дожидаться прибытия растущих существ без меня. В конце концов, это же была ее затея.
– Есть кто-нибудь? – эхом прозвучал голос папы. Затем последовал громкий топот по лестнице. В подвал папа спустился с незнакомым мне членом съемочной группы, в руках которого был фонарик. Они завернули за угол прежде, чем я успела объявить о своем присутствии.
– Мерри, какого черта ты здесь делаешь? Баловалась с предохранителями?
– Что? Нет, папа. Я спустилась за едой. – Я показала ему пустой пакетик сока и нетронутую упаковку крекеров и бросила взгляд в направлении несущей стены справа от меня и ступенек, выходящих во двор. От Марджори не было ни слуху ни духу. На папино появление она никак не отреагировала.
Папа вздохнул:
– Тебе мама разрешила? Тогда все в порядке, если я правильно понимаю?
Я не была уверена, кому адресован последний вопрос: мне или телевизионщику. Возможно папа знал, что Марджори в подвале, и пытался выманить ее из укрытия. В любом случае, папа не стал дожидаться ответа. Он прошел мимо меня к электрощитку на стене между лестницей на улицу и стиральной машиной с сушкой.
– Получается, проблема в кофемашине образца 1975 года?
Телевизионщик посмеялся из вежливости. Папа открыл щиток и щелкнул выключателем. Свет снова загорелся. Марджори, должно быть, стояла на верхних ступенях лестницы во двор, прижавшись к дверцам, потому что ее нигде не было видно. Она не спускалась к нам.
Папа позвал:
– Пошли, Мерри. Еда у тебя есть. Не хочу, чтобы ты играла в подвале.
– Хорошо.
Положив свою теплую и немного потную руку мне на спину, папа слегка подтолкнул меня. В сопровождении папы и телевизионщика я вернулась в дом. Они захлопнули за собой дверь в подвал. Я поспешила спрятаться под обеденный стол и начала следить за дверью. У меня была мысль, что лучше бы открыть дверь для Марджори, хотя дверь не была заперта, да и Марджори помощь не требовалась. Мне показалось, что я просто должна это сделать. Но я не двигалась. На последнем крекере с арахисовым маслом я услышала звук медленно открывающейся входной двери, пробивавшийся даже сквозь весь шум и разговоры вокруг меня. До меня долетел шорох, исходящий извне, а потом негромкий топот ее быстрых шагов по лестнице в холле. Мне снова показалось, что у нее больше двух ног.
Позже, когда съемочная группа завершила все приготовления, режиссер Барри и папа отвели меня наверх и показали трансформированную в «исповедальню» террасу. Мы могли и должны были приходить туда и говорить на камеру, когда что-то происходило или если нам хотелось выговориться. На своей первой исповеди я собиралась сказать только одно: «Верните мне нашу террасу», протестующе скрестить руки и хмуро уставиться в камеру. Как вариант я рассматривала и возможность убежать за камеры и сорвать эту гнусную черную ткань с окошка, объяснив это тем, что комната может задохнуться без кислорода и погибнуть.
Но когда я села и нажала кнопку записи, как мне показали, мне вспомнилась встреча с Марджори в подвале и ее слова, что она всех надула, чтобы спасти дом.
Прикидываться, обманывать и притворяться смогла бы и я. Я могла бы помочь спасти дом вместе с сестрой. И я это сделала.
Я поведала камере, что Марджори подкралась ко мне в подвале, вела странные разговоры, как в прошлые разы, что у нее глаза были белые-пребелые, что она грызла землю, что у нее язык извивался как черный червяк, что именно она отключила свет. Камере я сообщила, что Марджори меня пугает и что в ней поселился злой дух.

Глава 17

Мы провели две недели бок о бок со съемочной группой. Наступило утро воскресенья, на которое была намечена премьера шоу. Папа разбудил меня, чтобы попытаться затащить меня в церковь. В наших спальнях камеры не были установлены, поэтому он привел с собой оператора Дженн. Задумка папы с треском провалилась. Уверена, он полагал, что, будучи хорошей дочкой, я не откажу ему и отправлюсь в церковь под пристальным взором Дженн и ее камеры. Я же понимала, что я не только могу отказать ему, но и что у него не будет возможности разозлиться и накричать на меня. Поэтому я сказала свое «нет», добавив, что в церкви противно. Говоря это, я с сонной улыбкой потянулась обнять его за шею. Фраза про то, что церковь противна, должна была быть нашей внутренней шуткой. В детском садике у меня был период, когда я называла так все, что мне не нравилось. Маму эта привычка раздражала, а вот папа был в восторге и все допытывался, что противно, а что нет. Молоко, грязь и самолеты я одобряла. Соленые огурчики, шнурки на ботинках и фиолетовый цвет были записаны в категорию «противного». Шутку с «противной церковью» папа не оценил. Он уклонился от моих объятий со вздохом. «Нельзя так говорить, Мерри. Это неправильно». Он исполнил несколько неуклюжих па вокруг Дженн, пытаясь обойти ее, и выбежал в коридор. Дженн последовала за ним. Мне все же было несколько неудобно перед папой. Я на цыпочках направилась на террасу. Я оттянула уголок темной ткани и подсмотрела, как папа и Дженн уезжают в церковь.
Спустившись вниз, я застала за столом маму, сценариста Кена Флетчера и оператора Тони. Перед Кеном лежал черный блокнотик, в котором он делал пометки. Кен был возраста моих родителей, но выглядел моложе. На нем обычно были кеды Chuck Taylor, джинсы и черные майки без принтов. Со мной он заговаривал при любой возможности и прислушивался к моим словам. В этом он отличался от других членов съемочной группы, которые обращались ко мне только из вежливости. На длинной как у жирафа шее Тони-оператора висели огромные наушники. Тони мне не нравился. Он не был доброжелательным, борода у него была слишком курчавой, а длинные ногти на руках слишком громко щелкали. Он определенно был противный.
Собравшаяся за столом троица завтракала сэндвичами. Мама приберегла один и для меня. Я быстро разобрала свой сэндвич и съела только сыр и яйцо. Маме я заявила, что у меня избыток сил и что она должна помочь мне устроить бег с препятствиями на скорость, чтобы высвободить лишнюю энергию. Смеясь, Кен закрепил блокнот красной резинкой. Тони с закинутой на плечо камерой покинул кухню, заявив, что у него перерыв.
Мама сказала:
– Ты уверена, Мерри? Ты же только что поела.
Я ухватилась за руку мамы и тянула ее к себе, пока наши лица не оказались совсем рядом.
– Да!
– Мерри, прекрати. Ну, так и быть. – Мама повернулась к Кену. – Мы иногда так забавляемся. У нее энергии хоть отбавляй.
Кен захохотал. Громкий и чистый звук. Он оценил затею:
– Молодцы!
Мама сказала:
– Хорошо. Слушай внимательно. Беги в гостиную, присядь на диван, потом – в столовую, два круга вокруг стола, затем – наверх в твою спальню, ложишься в кровать (ноги ни в коем случае не должны быть на полу!), а потом возвращайся к нам и пожми руку Кену.
Перспектива выполнить последнее задание меня очень обрадовала. Мне хотелось показать ему все, на что я способна. Мама понимала это и не отказала мне в этой возможности. Я ответила маме:
– Принято. А где твой телефон? Надо засечь время. – Прыгая на одном месте, я дергала маму за рукав рубашки.
– Успокойся. Я буду отсчитывать.
Кен заметил:
– У моих часов есть секундная стрелка, я послежу за временем. На старт…
– Секунду! – Я взвизгнула голосом персонажа из «Маппет-шоу», соскочила со стула и приблизилась к воображаемой стартовой линии. – Готова.
– На старт. Внимание. – Кен выдержал достаточно длительную паузу. Мне пришлось повернуться к нему и скорчить устрашающую мину. – Марш!
Я понеслась по дому, четко выполняя мамины указания. Несясь к финишу, я ворвалась на кухню и тараном врезалась в Кена. Я попыталась закончить гонку рукопожатием, но Кен отводил от меня руку. С деланной яростью я выкрикнула:
– Эй! – И ухватилась за его плечо, удержала его и наконец-то поймала его руку.
Мама заявила:
– Она у нас робкая девочка.
– Это сразу видно. А еще и сильная. Ого. – Кен изобразил, что его рука беспомощно обвисла.
– Какой у меня результат? Какое я показала время?
– Пятьдесят две секунды.
– Я могу быстрее.
Я пробежала по трассе еще пару раз. Мой персональный рекорд – сорок шесть секунд. После третьего забега я посоветовала Кену показать мои упражнения в шоу. Улыбки исчезли с лиц мамы и Кена после моего предложения. Они синхронно отпили по глоточку кофе.
Мама сказала:
– Почему бы тебе не пойти поиграть на улицу и израсходовать свою энергию? Тебе не стоит бегать по дому на полной скорости. Здесь же теперь столько дорогой аппаратуры.
– Нет. – Я не хотела показаться нытиком, но в моем нет  звучало слишком протяжное е .
Кен предложил:
– Пошли вместе. Попинаем мячик?
– Давай!
Мама заметила:
– Кен, не утруждай себя.
– Все в порядке. Хочу на улицу. Сегодня приятный, бодрящий осенний день. К тому же, самое время посмотреть, как играет Мерри. Слышал, что она замечательный игрок.
Я выбежала из кухни в поисках толстовки, опасаясь, что мама передумает. До меня донесся ее голос:
– Она настойчива.

Задний двор был укрыт покрывалом из листьев. Ветер набросал целый ворох листвы и в мои маленькие расшатанные футбольные ворота. Штанги из тонких белых ПВХ трубочек с трудом натягивали сетку. Перекладина ворот прогнулась по центру. Кен еще не вышел из дома. Я как могла очистила ворота от листьев. Остатки я пропихнула через квадратные дырки в сетке. Листья были влажными, я вытерла руки о джинсы и проверила, не нахваталась ли клещей (хотя на улице было холодновато для них).
Ожидая Кена, я расхаживала по хрустящим листьям, стараясь не выронить мяч, зажатый между ног. На мне была белая флисовая толстовка, украшенная разноцветными символами мира. Она мне была мала и сидела туго, но я ее обожала.
Облачившийся в плотный зелено-коричневый свитер и шарф Кен показался из задней двери дома. Он соскочил с заднего крыльца и, потерев руки, заявил:
– Бррр, холоднее, чем я ожидал. Впрочем, сейчас согреемся, когда я накидаю тебе много-много голов.
Я ответила:
– Валяй, дедуля!
Началась наша игра один на один.
Матч продвигался медленно. Изрядно мешали листья под ногами, трудно было найти место, где можно было бы устойчиво стоять. Кен сначала подыгрывал мне, что заставляло меня играть более ожесточенно. Было понятно, что когда-то Кен очень хорошо играл, но сейчас его ноги утратили былую скорость и не поспевали за остальным телом. Несколько раз он падал, а один раз наступил мне на ногу. Я сдержалась, чтобы не показать, что мне очень больно. У Кена начало сбиваться дыхание. К тому же у меня было преимущество: я знала, как лучше играть на нашем заднем дворе с его небольшим перепадом высот. Наш практически договорной матч завершился со счетом 5:4 в мою пользу. Последний гол чуть не обрушил ворота. Мяч выбил перекладину и запутался в сетке у левой стойки.
По завершении игры мы с Кеном попасовали друг другу мяч. Кен встал на нижней половине нашего двора, я оказалась на верхней.
– Отлично играешь, Мерри. Впечатлен.
– Спасибо! У тебя щеки красные, как спелые яблочки.
Кен пнул мяч в мою сторону и согнулся пополам, положив руки на колени и тяжело дыша.
– Да, ты мне показала, где раки зимуют. Кребы у меня вместо щек.
– Кребы? Что это такое? – спросила я со смехом. Я себе представила яблочки с клешнями краба. Как же тяжело, наверное, их собирать и запекать в пироге.
– Да это просто маленькие яблочки, скорее фиолетового, чем красного цвета. На вкус они так себе. Я их пробовал. Когда я был ребенком, у нас во дворе росла как раз такая яблонька.
Ленивые перебрасывания мячом превратились в шаловливое состязание. Наши пасы стали более четкими. Мы меняли бьющую ногу и применяли различные техники остановки мяча. Кен дал мячу подскочить от ноги в воздух и пнул его другой ногой. Я попыталась повторить трюк, но мяч отскочил от ноги и ударил мне в подбородок.
– Ой!
– Ты в порядке?
– Да. – Между делом я спросила: – Ты знаешь, что теперь я могу ходить в исповедальню только после получения разрешения?
– Да, есть такое.
– Нечестно это. Остальные члены семьи могут ходить туда, когда им вздумается.
– Ну, ты себе ни в чем не отказывала, заходила туда постоянно. В часовую передачу мы не в состоянии впихнуть все происходящее. Да у нас собственно и не целый час, а где-то сорок две минуты со всеми рекламными вставками или даже минуты тридцать две с учетом вступлений после возвращения с рекламных пауз… Ого!
Я ударила по мячу особенно сильно, и он пролетел высоко над Кеном. Мяч упал в высокие кусты по границе нашего участка. Я заметила:
– Мне просто нравится говорить. Ничего с собой не могу поделать!
Кену пришлось забраться глубоко в кусты, чтобы выудить мяч. Бережно держа мяч в правой руке, Кен поднялся на пригорок.
– Все, с меня хватит, я уже никакой, а мне еще надо работать.
Мне хотелось крикнуть «Нет, оставайся со мной» , но я поборола позыв. Вместо этого мое тело обмякло, стало ватным.
Кен сказал:
– Не расстраивайся. У меня есть отличная идея. Пойдем со мной.
Я подхватила мяч, взбежала на крыльцо, отворила заднюю дверь, закинула мяч на полочку для обуви в коридоре и вернулась к Кену. Мы обошли дом. Я следовала за ним, хотя он и выбирал самый неудобный путь. Пока мы петляли по участку, его шарф зацепился за низкие ветви деревьев. Продравшись через заросли, мы наконец-то вышли на безопасную подъездную дорожку.
– Куда мы идем?
– Скоро узнаешь.
Я подбежала к нему.
– Не думаю, что родители разрешат мне смотреть шоу сегодня вечером.
– Возможно, это к лучшему. Это не детское шоу.
– Но я же  в нем участвую!
– Я знаю, Мерри. Понимаю, это раздражает. Я могу показать тебе отдельные эпизоды, где появляешься ты и где нет ничего страшного. Пойдет?
– Да что особенного-то? Разве это не по-настоящему? Как на шоу «В поисках йети». О том, что происходит в реальности. А я была там, когда все это происходило.
– Не знаю, что тебе ответить. Да, ты участвовала во всем, но ты же не была с сестрой все время. И видела ты не все, понимаешь? – В ответ я передернула плечами. – Тебе лучше поговорить об этом с мамой и папой. Шоу… страшное. Слишком грубое для тебя.
Мы прошли по лужайке перед домом к трейлеру телевизионщиков, который был припаркован частично на проезжей части, частично у нас во дворе. Колеса с пассажирской стороны заехали на газон.
– Я рассказала всей школе о шоу. Они все посмотрят его. Не понимаю, почему одной только мне нельзя его смотреть.
Кен ничего не ответил в этот раз. Он постучался в дверь трейлера и выкрикнул:
– Все прилично у вас там? – Потом он прошептал мне: – Тони имеет обыкновение переодеваться в своем трейлере.
– Ой, противно.
– Согласен. Подожди меня здесь. Он точно там. Может быть прикорнул.
Кен вошел в трейлер. Я отступила назад и попыталась заглянуть через окна, как он продвигается вглубь, но его видно не было. Впрочем, трейлер все равно шатало по мере того, как он проходил по нему. Кен отсутствовал не так долго и скоро вернулся с черной нейлоновой сумочкой. Он ничего не сказал, а просто потряс ею передо мной и направился к крыльцу. Я гналась за ним по пятам.
– Присаживайся. Вот тебе твоя собственная камера, назовем ее Кам-Мерри. – Кен открыл сумку и вытащил портативную камеру.
– Круто! – Я взяла камеру и осторожно повертела ее. Металл и пластик были холодными и притягательными. Большую часть камеры составляла линза. Сбоку был маленький выдвижной экранчик.
– Делай с ней все, что захочешь. Снимай сколько заблагорассудится. Теперь ты можешь устраивать себе исповедальню где угодно и в любое время. Захватил для тебя еще вот это. – Кен вынул из кармана черный блокнотик с красной резинкой, такой же, как у него, только поменьше. – Можешь записывать сюда краткие описания отснятого материала с пояснениями, почему это важно включить в шоу. Когда ты снимешь удачный материал или когда память камеры заполнится, мы сможем скачать материалы, просмотреть твои записи и решить, что стоит оставить, а что можно удалить. – Кен показал мне, как включить камеру, стереть ненужный файл, снять крупный план, включать подсветку и заряжать аккумулятор.
– Только обещай мне, что не отправишься со своим материалом к Барри. Сначала найди меня. Договорились?
– Договорились.
Мы обменялись рукопожатием. После чего Кен заявил, что у него дела, и вернулся в трейлер.
Я убежала в дом. Маме я о камере ничего не сказала. Мне не терпелось воспользоваться камерой, чтобы маме было тяжелее отказать мне в возможности снимать. Мне пришла в голову, что у Марджори может быть тоже есть камера. Я подумала, что можно показать камеру сестре, но в конце концов решила не делать этого, чтобы она не могла отобрать ее у меня в своих корыстных целях. Я зашла в исповедальню и включила камеру.
– Это первое видео Мерри. Ты мне больше не нужна, исповедальня.
За моей спиной приоткрылась дверь в комнату Марджори. Я развернулась и увидела в коридоре зевающую и потягивающуюся Марджори. Ее волосы торчали в разные стороны, принимая самые причудливые формы. Я направила камеру на сестру.
– Марджори, смотри, что мне дал Кен!
Марджори застонала, закрыла лицо одной рукой, а другой показала мне средний палец.

В вечер премьеры нашего шоу у нас дома собралась куча народу: Барри, Кен, Тони, Дженн, еще несколько членов съемочной команды, имена которых я не знала, высокий мужчина в пиджаке и галстуке и, конечно же, отец Уондерли. Все тусовались на первом этаже, ели пиццу и потягивали напитки из красных стаканчиков. С нами не было только мамы и Марджори. Они были наверху, скрывались от нас в спальне Марджори.
Настроение было своеобразное, почти праздничное. Телевизионщики приветствовали друг друга кулаками и рукопожатиями, когда им казалось, что их никто не видит. Папа и отец Уондерли торжественно благодарили каждого за участие в телепередаче, заверяя участников съемок, что они выполняют волю Божью и что, в конечном счете, это пойдет на пользу Марджори. Кен держался в сторонке от всех. Он выглядел очень взволнованным и то и дело бросал на меня взгляды, будто бы беспокоясь, что мои родители в самом деле дадут мне посмотреть эпизод. Я расхаживала повсюду и снимала все происходившее на камеру. Краем уха я услышала разговор между высоким человеком в пиджаке с галстуком, Барри и отцом Уондерли, которые сыпали такими словами, как капитал, пожертвования  и кампания . Когда Барри заметил меня, он махнул мне рукой, приглашая присоединиться к ним, и представил меня:
– А это  наша маленькая звездочка Мерри. – Барри не назвал имя незнакомца, а если и назвал – я успела его забыть. Барри подчеркнул: – Без его поддержки шоу не было бы. Щедрой поддержки. – Взрослые рассмеялись.
Громче всех хохотал мужчина с галстуком. Мне он не понравился. Он был слишком высоким и прямым, будто бы ему в спину вставили металлические стержни. Его пиджак был украшен на локтях темными заплатами. Цвет волос у него был странный, почти коричневый, какого-то неестественного оттенка. Его кожа казалась ненастоящей. Лицо его было будто собрано в кучку. Назвав меня прекрасной маленькой леди, он заявил, что для него великая честь быть знакомым со мной. Я ответила:
– Знаю. Спасибо. – Троица расхохоталась, будто бы услышала самую смешную шутку на свете. Они не смели меня больше задерживать. Я продолжила бродить по дому, останавливаясь рядом со знакомыми мне людьми и задавая им заведомо несуразные вопросы. В конце концов я вернулась к отцу Уондерли, который в полном одиночестве уминал крендельки у обеденного стола.
Я спросила у него:
– Что бы вы предпочли: ноги размером с пальцы или пальцы размером с ноги?
Он ответил:
– Думаю, что мне никогда не задавали подобный вопрос. Оба варианта представляются ужасающими, согласна? – И он помахал мне в камеру.
Марджори и мама все еще были наверху. Марджори всегда находилась в компании мамы или папы, а время от времени к ним присоединялись отец Уондерли и оператор. С Марджори все как-то поутихло после моих «откровений» о встрече в подвале. Она обедала и ужинала с нами, иногда ходила в школу, иногда сидела дома, постоянно слушала музыку, периодически возбужденно обменивалась с кем-то СМС, временами смотрела с нами телевизор. Но по большей части Марджори безвылазно сидела у себя в комнате, однако ее неуловимое присутствие ощущалось во всем доме. Я начинала все больше верить в то, что она в самом деле прикидывается и что все с ней в порядке. Вопреки своему обещанию сохранить секрет, я подумывала рассказать все, о чем мы с ней говорили, Кену. Но в этот момент я всеми силами старалась не попадаться никому на глаза, чтобы умудриться посмотреть шоу.
Мама спустилась и заявила, что мне бы уже пора идти спать, как раз незадолго до моего обычного времени отхода ко сну – в 21:15 (премьера пилотной серии шоу была запланирована на 22:00). Спорить было бессмысленно. Все собравшиеся внизу помахали мне на прощанье и проводили меня уважительным и умиротворенным напевом «Спокойной ночи, Мерри».
Папа поднялся со мной по лестнице, поцеловал меня в макушку и подтолкнул в сторону ванной. Быстро пожелав мне доброй ночи, он отправился назад на вечеринку.
Мама уже успела снять пояс с двери в моей спальне и сидела на краю моей кровати, возясь с радиобудильником. Она переключилась на станцию, которая, судя по рекламе, транслировала «волшебную музыку на сон грядущий». Мама сказала:
– Я оставлю радио включенным, чтобы тебе не мешал шум снизу.
Я не протестовала. Я собиралась просто отключить радио, как только останусь одна. Вместо слов я дунула ей в лицо.
– Ой, что ты делаешь?
– Я только что почистила зубы. Вкусно пахнет?
– Бесподобно. Забирайся в кровать. Ты снова собираешься спать одетой?
– Да, у меня очень уютная одежда. – На мне была рубашка с принтом «Чудо-женщины» и голубые треники. Мне нравилось спать в одежде на случай, если ночью потребуется выбежать в коридор.
На шкафчик я положила свой карманный блокнот, камеру и очки. Камеру я подключила к проводу, как меня учил Кен. Красный огонек указывал, что камера заряжается. Я поставила ее так, чтобы с кровати можно было увидеть момент, когда индикатор станет зеленым.
Я перебралась через колени мамы и закуталась в простыню. Мама шутливо шлепнула меня по попе.
– Мам!
– Прости. Не удержалась. Это ты накрыла одеялом свой домик?
– Да. – С этими словами я поглубже забралась под простыню. В середине дня я, разместив камеру на кровати, засняла, как я забрасываю на домик свое старенькое и тоненькое детское голубое одеяло. Его хватило на то, чтобы закрыть передние окошки.
– Мы можем отнести домик обратно вниз, если хочешь. – Мама не стала спрашивать о том, зачем я накрыла домик одеялом, как и о том, кто, как и когда втащил его обратно ко мне в комнату.
– Хорошо.
Верхний свет все еще горел. Мама смахнула челку с моего лба. Ей было тяжело смотреть мне в глаза. Из-за опухших и покрасневших глаз она казалась старше своих лет. Мама вымучила из себя неуверенную, печальную улыбку. У меня промелькнула мысль сказать ей, что зубы у нее сильно пожелтели из-за чрезмерного курения.
Я легла на бок, отвернувшись от нее, и попросила помассировать мне спину. Мама принялась за дело, сопровождая движения своей любимой песенкой о человеке, попавшем в снежную лавину.
– Ты пойдешь к Марджори или спустишься вниз смотреть шоу?
– Я пойду вниз, выпью бокал вина, а то и четыре бокала, и буду смотреть. Не хочется, но мне кажется, что я должна увидеть это.
– А я хочу.
– Понимаю, солнышко. Ты отлично справляешься со всем, что происходит. Люблю тебя и горжусь тобой. – Мама говорила тихим голосом, ее перекрывал звук радио.
– А Марджори будет смотреть?
– Нет. Не будет.
– Она не хочет?
– Она вообще не спрашивала об этом.
У меня не осталось вопросов, поэтому я закрыла глаза. Мама выключила свет и еще с минуту терла мне спину. Когда я вновь открыла глаза, рядом ее уже не было. На часах было около часа ночи. Я села в постели. Я была очень зла на себя, поскольку умудрилась все пропустить. Я планировала по крайней мере послушать шоу или подслушать, как остальные его смотрят.
Индикатор зарядки на камере все еще горел красным светом. Наплевать. Я все равно поднялась и забрала с собой в кровать и камеру, и записную книжку. На обратном пути я отключила радио. Очки я оставила на шкафчике. Без них по бокам все выглядело несколько расплывчатым, но в целом я могла обходиться и без очков.
Я вслушалась в ночь во все уши, но внизу все было тихо. Я включила светодиодную лампочку камеры и направила ее на записную книжку. Я просмотрела записи за прошедший день и решила удалить следующее: мой видеопробег по дому и заднему двору; десять минут секретной съемки входящих и выходящих из трейлера телевизионщиков; восемь минут дистанционной съемки ребятишек семейства Кокс, играющих в баскетбол, перед их гаражом; съемку снимавшей меня на собственную камеру Дженн (она показала мне язык прежде, чем первой отвернулась); кадры закрытой двери в комнату Марджори.
Записную книжку я спрятала под подушку и, открыв флип-скрин камеры, удалила несколько файлов, а заодно отсмотрела самые свежие кадры с вечеринки по случаю премьеры, в том числе разговор между Барри, отцом Уондерли и человеком в пиджаке и галстуке. Микрофон не зафиксировал их беседу. В кадре было видно только, что они чокаются пластиковыми стаканчиками и обмениваются рукопожатиями в своем междусобойчике. Потом все пожелали «Спокойной ночи, Мерри» . Их возбужденный хор треском отозвался в маленьком динамике камеры. Лица провожавших меня дергались и расплывались в кадре, пока я проходила мимо них. Я все пересматривала файл в надежде определить по голосам, кто искренне желал мне «доброй ночи» .
Похоже, я заснула за просмотром видео. Следующее, что я помню, – лежащая у меня на груди камера. Флип-скрин погас, а все еще светившая лампочка была направлена на мои ноги. Слева от меня, на другой стороне комнаты, слышалось царапанье. Негромкий, но настойчивый и ритмичный звук.
Я села в кровати, включила запись и обратила камеру – самое мощное оружие в моем распоряжении – в противоположную часть комнаты. Белый луч света прорезал мою комнату. Царапанье стало громче. Дверь в стенной шкаф была заперта. Одеяло было по-прежнему наброшено на картонный домик. Мои книги и игрушки были нетронуты.
Я прошептала:
– Марджори, это ты? Хватит. Кто там?
Царапанье прервалось. У меня промелькнула мысль выбежать из комнаты, такая ясная, будто я в самом деле уже ринулась вперед. Однако тут же мне привиделось, что как только мои ноги окажутся на полу, из-под кровати протянутся тонкие и белые как у скелета руки и утащат меня во тьму.
Я осталась сидеть, выжидая. Ничего не было слышно. Это ничего будто бы растянулось в бесконечные часы. И все же я ждала. Моя камера пикнула в ожидании моей реакции. Я вскрикнула. На экране высветились красные цифры. Моей батареи оставалось совсем недолго.
Мои глаза перескакивали с мерцающего красным экранчика на покрытый одеялом домик. В лучах светодиодной лампочки голубое одеяло казалось таким же белым, как и картонный домик, по крайней мере до того, как им завладели растущие существа. Я смотрела на или, точнее, сквозь одеяло, пытаясь обнаружить признаки голубого цвета, который со всей очевидностью должен был быть там, но не воспринимался моими глазами. И тут одеяло затянуло через ставни переднего окошка, превратившегося на миг во всепоглощающую черную дыру. Движение было резким, и шорох одеяла при трении о картон создавал впечатление, будто домик разрывается на части. Дымовая труба отлетела прочь и приземлилась у изножья моей кровати. Все происходило так стремительно, что я даже не успела сбиться с дыхания… И так и продолжала держать камеру на коленях, пока одеяло не исчезло из виду.
Каким-то образом я нашла в себе силы сказать:
– Сейчас завоплю, и прибежит мама. Тебя ждут проблемы, Марджори. – Я снова нацелила камеру в сторону домика. Я была больше рассержена, чем напугана. Я собиралась запечатлеть на видео, как Марджори мучает меня. Мне нужны были документальные неопровержимые свидетельства моих мук. Я добавила: – Не смешно.
Ставни вновь отворились и снова захлопнулись, прикрыв большую часть окна. В домике все стихло. Светодиодной лампочки не хватало, чтобы осветить маленькое отверстие между ставнями. Я не могла разглядеть Марджори в домике.
– Предупреждаю, я снимаю! – Я подождала ответа. Ничего. Тогда я пустила в ход свою самую сильную риторику: – Я знаю, ты прикидываешься. Ты сама мне об этом сказала. – Я под запись раскрыла самый главный секрет сестры. Я была уверена, что все разыграется следующим образом: она сейчас же выйдет из домика, в сердцах назовет меня абсолютно лишенной чувства юмора плаксой и заявит, что она просто пытается сделать лучше для шоу, а я ей мешаю. А я соглашусь с ней и зареву, чтобы она поняла, что перегнула палку, и останется со мной на ночь. Потом мы удалим запись, и все между нами будет хорошо.
– Марджори, ну, хватит уже. – Я спрыгнула с постели. В пространстве я ориентировалась по флип-скрину камеры. Мне было проще наблюдать за происходящим через экран, чем своими собственными глазами. Ногой я постучалась во входную дверь домика. Все еще ничего. Я приоткрыла одну из ставней и медленно провела лучом лампочки камеры по внутренней части домика. Задняя стена была увешана грубоватыми карандашными рисунками, беспорядочно заполнявшими пространство наподобие наскальной живописи. Мое голубое одеяло валялось бесформенной массой на полу. Шепотом я позвала сестру. Ответом мне послужило зашевелившееся и начавшее неспешно подниматься одеяло. Это была ее рука. За поднимавшейся частью, длинной и узкой, наверняка должна была скрываться ее рука, которой она изображала змеиную голову или лозу. Я вновь прошептала ее имя. Одеяло замерло на мгновение и потом забурлило. Верхняя часть расширилась, разрастаясь до размеров ее головы. Передо мной было подобие наряда привидения на Хэллоуин, только без прорезей для глаз и рта. Она либо сидела со скрещенными под одеялом ногами, либо пригнулась, балансируя на носочках. Тело Марджори было полностью скрыто одеялом и оконной рамой домика.
Я потребовала, чтобы сестра немедленно убралась подальше из моей комнаты.
Те самые белесые руки, которые я представила простирающимися из-под моей кровати, показались из-под одеяла и обхватили шею Марджори. Они натянули одеяло потуже вокруг ее лица. На одеяле-саване возникли впадины глаз и рта. Нос приплющило неподатливой тканью. Рот Марджори шевелился, было слышно, что она задыхается. Руки еще больше напряглись, одеяло затянулось еще сильнее, покрытый одеялом рот открылся еще шире. Марджори мотала головой. Она билась, разевала рот в поисках воздуха и умоляла кого-то остановиться. Или может быть она приговаривала, что сама пытается остановиться. Ее руки все еще держались за собственную шею. Уверена, что либо тогда мне так просто привиделось, либо сейчас моя память играет со мной злую шутку, но я прямо вижу, как шея сестры сузилась до невозможности. Нижняя часть ее тела продолжала содрогаться и брыкаться, сотрясая домик. Ноги били в картонные стены и сразу же скручивались как змеиное жало.
Я сделала шаг назад. И тут картонный домик взорвался и обрушился на меня. Крыша ударила мне в лицо и накрыла меня. Я упала плашмя на спину, больно ударилась попой, спина прижалась к кровати. Каким-то образом мне удалось удержать камеру. Вместе с руками ее засосало в дымовое отверстие. Марджори я не видела поверх домика, который она опрокинула на меня. Я только услышала, как она выбегает из моей спальни в коридор.
Я пинком отпихнула свалившийся домик. Я застряла в высвободившихся створках и слоях домика, как в густых зарослях сорняков. Наконец, домик сдался, сполз и отъехал в сторону стенного шкафа. Я вскочила на ноги. Мое беспомощное одеяло лежало на полу, придавленное обрушившимся картоном. Намереваясь заснять убегающую Марджори, я кинулась в коридор.
Но Марджори там не было. Подсветка моей камеры не доставала до конца коридора, где зияла открытая пасть исповедальни. Стены коридора меркли и растворялись во тьме. Я силилась услышать Марджори или хоть кого-то, но все, что было слышно, это мое участившееся дыхание.
Я прошла по коридору до двери сестры. Я все ждала, что Марджори выскочит откуда-то – из-за темного угла, из дверного проема ванной комнаты, с лестничной площадки, из исповедальни. Дверь в ее спальню была закрыта. Я попробовала толкнуть ее ногой, но дверь не поддалась. Тогда я повернула ручку и, навалившись всем своим небольшим весом на дверь, прорвалась в комнату.
Марджори лежала в кровати, накрытая простынями, на боку, спиной ко мне. Свет камеры я сфокусировала на ее затылке. Я шепотом повторяла ее имя, пока не оказалась рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. Плотный пучок света камеры высвечивал ее профиль.
Глаза Марджори были закрыты. Она глубоко дышала. Казалось, она спит и уже давно.
– Марджори? – Я ткнула ее в плечо. Никакой реакции. Я смотрела на сестру через экранчик. Простыни медленно поднимались и опадали в такт ее дыханию. Лицо Марджори казалось зеленоватым. Я оставила камеру включенной, а запись поставила на паузу. Раздалось короткое бип .
Марджори открыла один глаз и повернулась лицом ко мне.
– Все записала? – Ее голос был глухим и скрипучим. Она спокойно повторила вопрос, когда от меня не последовало немедленного ответа.
– Да.
– Молодец. Покажи запись завтра после школы твоему дружку Кену. А пока марш в постель.
Я неожиданно почувствовала страшную усталость и была готова свернуться калачиком и заснуть прямо на полу в ее комнате. Шаркая ногами, я вышла из спальни Марджори в коридор. Бросив взгляд назад, я увидела, что Марджори приподнялась и, бормоча себе под нос, подключает наушники к телефону. Музыка – раздавались мощные раскаты синтезаторов – уже гремела из наушников. Марджори уютно устроилась в кровати и тихонько попросила:
– Закрой дверь, Мерри. – Просьбу я не выполнила.
В коридоре я наткнулась на оператора Тони. Он медленно поднимался по лестнице с камерой ночного видения на плече. Похоже, он никуда особо не спешил.
Увидев меня, он несколько раздраженно спросил:
– Что у тебя, Мерри? Я что-то пропустил?
Я ответила:
– Нет, ничего.
Он что-то еще говорил, но я уже отвернулась и направилась к двери напротив, к родителям. Я ощущала на себе объектив камеры. Тони снимал меня с лестницы. Я тихонько затворила за собой дверь и постояла рядом с ней, прислушиваясь, как он прошел еще немного и остановился у двери Марджори. Ее дверь скрипнула и закрылась. Тони ретировался. Его спуск по лестнице сопровождался скрипом дерева под сокрушительным напором его неуклюжих ножищ.
Камеру я положила на заставленную всякой всячиной тумбочку с маминой стороны кровати. Я перебралась через маму и улеглась между родителями, благо места между ними было предостаточно. Мама и папа спали как можно дальше друг от друга.

На следующее утро я нарядилась в свое самое красивое платье. Ведь участница ТВ-шоу должна была быть при полном параде. Платье было темно-бордового цвета, с прямыми плечами и короткими рукавами, так что сверху я набросила белый кардиган. Мама хвасталась, что купила его всего за десять долларов. Она попыталась отговорить меня от того, чтобы идти так в школу (на улице было прохладно, на переменке/обеде/ИЗО я испачкаю свой наряд…), но я не поддалась на ее уговоры.
Мне не терпелось расспросить друзей и одноклассников о моем телевизионном дебюте прошлой ночью. Я надеялась, что хоть кому-то удалось обхитрить родителей, которые не знали либо о содержании шоу, либо о его теме, и ребята смогли посмотреть программу с моим участием.
Папа предложил подбросить меня до школы, но мама сказала, что сделает это сама, а потом поедет по делам. Она попросила его разбудить Марджори и выяснить, куда она хочет пойти: в школу или к доктору Гамильтону. Ей нужно было выбрать одно из двух, оставаться дома ей никак нельзя было. За просьбой последовал короткий приглушенный спор. В присутствии телевизионщиков и камер родителям приходилось сдерживать эмоции и говорить тихо и по делу. Я не стала дожидаться достижения спешного консенсуса. Я прошмыгнула через входную дверь перед мамой. Она крикнула мне в спину, чтобы я подождала ее, но я не послушалась. Я подбежала к припаркованной на подъездной дорожке машине и начала дергать запертую заднюю дверцу.
– Мама, открывай машину, нам пора ехать!
Обходя машину сбоку, чтобы попробовать открыть двери на другой стороне, я заметила на тротуаре прямо перед нашей лужайкой небольшую группку людей, человек пять, с рукописными плакатами в руках. С ними общался Барри. Слов я не могла разобрать, но было понятно, что он недоволен.
– Я же сказала тебе подождать. – Подошедшая мама отворила дверь машины. Я спросила, кто эти люди. Со вздохом мама ответила: – Не знаю, но им лучше испариться до того, как я вернусь. – Когда мы проезжали мимо собравшихся, я пригнулась, чтобы им были видны лишь моя макушка и верхушка оправы очков. Пожилой мужчина показал пальцем на нашу машину и поднял свой плакат повыше, но плакат был перевернут и пока он разворачивал его правильной стороной, мы уже были слишком далеко, чтобы прочитать его послание.
В школе я, затаив дыхание, опросила своих друзей, смотрели ли они наше шоу. Большинство из них сказали, что им запретили его смотреть, потому что это передача для взрослых и (или) слишком поздно выходит в эфир. Кое-кто из ребят видел анонсы, которые они назвали жутковатыми. Саманта поинтересовалась, зачем я так нарядилась в школу. Кара призналась, что видела отдельные сцены, но меня в них не было. Она не смогла досмотреть шоу до конца, потому что ей было очень страшно. Брайан заявил, что передача получилась мерзкая. На переменках и во время обеда надо мной подтрунивала группа ребят из четвертых и пятых классов. Среди них был и соседский мальчик, которому Марджори накостыляла за меня несколько лет назад. Они высмеивали меня, Марджори и всю нашу семью, называя нас фриками. Я незамедлительно пожаловалась на них. Но меня больше всего расстроило, что из всех моих друзей шоу хотя бы краем глаза видели только Кара и Брайан, и у них не нашлось ни одного доброго слова. Я опросила и учителей по поводу программы. Моя любимая миссис Ньюком вежливо заметила:
– Не видела шоу. Я, в принципе, не особо смотрю телевизор. Слишком занята подготовкой к занятиям!
К моменту моего возвращения домой толпа с плакатами увеличилась. Люди стояли за желтой оградительной лентой. Мама сказала:
– Нам, возможно, придется пожить так какое-то время. – Она объяснила, что это религиозные фанатики, которые не одобряют то, чем мы занимаемся, и что они могут там находиться, если не заходят к нам на участок. Похоже, папа уже попытался припугнуть протестующих и даже столкнулся с некоторыми из них, хватая их за руки и пытаясь прогнать. После вмешательства отца Уондерли папа отступил. Священник все еще стоял и разговаривал с собравшимися. Хотя на улице было холодно, на его лбу были заметны капельки пота. При нашем приближении протестующие начали размахивать плакатами. На некоторых из них значились имена и цифры. Позже я узнала, что это были отсылки к Библии. На двух плакатах виднелись большие красные буквы: «Грядет Божья кара!» и «Не наживайтесь на Сатане!».
Хотя этот новый поворот событий и занимал меня, я решила, что это не моя проблема, и от меня мало что зависит, по крайней мере пока. Я вбежала в дом и переоделась в треники и майку с Чудо-Женщиной. Потом мы вместе с Кеном и моей камерой отправились в трейлер съемочной группы. Передняя часть трейлера представляла собой небольшую гостиную с мини-кухонькой и диваном, все оставшееся пространство занимали мониторы, прочее оборудование и черные кресла на колесиках. Кен подключил камеру к своему ноутбуку, изображение с которого передавалось на один из настенных мониторов. Вместе мы посмотрели запись за прошлую ночь. Мы услышали звук царапанья и мой голос, когда я объявила в сторону картонного домика, что Марджори просто прикидывается. Мы увидели, как исчезло из виду одеяло. Кен вскочил со стула и ухватился за мою руку в этот момент. Мы увидели, как одеяло поднялось внутри домика и как руки скелета обхватывают горло Марджори. Руки не выглядели такими же длинными и тонкими, как в реальности. Мы увидели, как домик летит прямо на камеру. Мы увидели, как в кадре появляется силуэт лица Марджори, как ее рот превращается в большую красную букву О, и услышали, как я с кряхтением выбираюсь из-под домика. Мы увидели, как камера дергается из стороны в сторону, пока я бегу по коридору и врываюсь в спальню Марджори, где она будто бы спала так глубоко, что я не могла ее разбудить.
Когда запись закончилась, Кен выдавил из себя:
– Боже. Ты в порядке, Мерри?
– Со мной все в порядке. Было не так страшно, как казалось тогда.
– Вполне возможно. И все же смотреть на это… Это было по-настоящему жутко.
– Видео пригодится нам?
– Да. Определенно пригодится. Ты уверена, что с тобой в самом деле все хорошо?
– Да, вполне. Просто неприятный день в школе. – Я рассказала ему о том, что мои друзья и миссис Ньюком не смотрели шоу, а тем, кто его смотрел, оно не понравилось, и что ребята постарше смеялись надо мной.
Кен посочувствовал мне:
– Сожалею, Мерри. Но я полагаю, что родители тебя предупреждали: ситуация, скорее всего, будет ухудшаться по мере выхода новых эпизодов. Мне кажется, что в этом году тебе будет тяжело в школе, хотя ты этого абсолютно не заслуживаешь. Людям сложно понять то, чем мы занимаемся.
– Знаю. Я справлюсь. Я – крепкий орешек.
– Да, самый сильный человек, которого я знаю. Только не забывай разговаривать с родителями, с кем-нибудь из школы или со мной, если хочешь, когда тебе будет слишком тяжело. Договорились?
– Договорились. – Мне не хотелось больше говорить о школе. Я спросила: – Вы будете что-то менять?
– В каком смысле?
Я не хотела в открытую спрашивать, вырежет ли он часть, где я говорю, что Марджори притворяется.
– Мое видео. Вы будете его менять?
– Ты имеешь в виду монтировать?
– Да.
– Мы всегда что-то монтируем. Иногда мы сильно режем материал и переставляем сцены местами, если так получается интереснее. Иногда мы просто делаем небольшие купюры или правки, добавляем звуки, музыку или закадровый голос. Но по первому впечатлению кажется, что мы не будем что-то менять в твоей съемке.
Я кивнула. Меня беспокоила мысль, что во время нашего совместного просмотра он не обратил внимания на мои слова о притворстве Марджори. Однако он точно заметит их позже при просмотре с Барри. Присутствовать при этом я не хотела, поэтому со словами «Хорошо. Пока» я метнулась к двери.
– Подожди! Камеру не забывай. – Кен протянул мне камеру. Он пожал плечами, будто бы понимал, что я не уверена, хочу ли я продолжать съемки. А может быть он сам сомневался, стоит ли ему вообще давать мне камеру.
Я в самом деле не хотела больше снимать, однако мне было важно, чтобы Кен продолжал считать меня сильным человеком, поэтому камеру я все-таки забрала. Я зашла в дом и поднялась к себе. Я положила камеру на верхнюю полку моего шкафчика и завалила ее сверху майками. Я зареклась пользоваться камерой в дальнейшем.

Глава 18

Наутро после выхода в эфир второго эпизода я заявила маме, что плохо себя чувствую и хочу остаться дома. Я рассказала ей о боли в животе и высокой температуре, которых у меня вовсе не было (чувствовала я себя нормально). Маме было достаточно дотронуться рукой до моего лба. Вопросов она не задавала, температуру мне не померили. В школу не пошла и Марджори. Она не была в школе всю неделю после выхода первого эпизода.
Долгое и скучное утро я провела у себя в комнате. Я перечитывала старые истории, которые мы с Марджори вписали в книжку Ричарда Скарри. Я посчитала, скольким кошечкам, нареченным Марджори именем Мерри, она пририсовала очки (пятидесяти четырем, как сейчас помню это число). К обеду я спустилась вниз и объявила, что мне уже лучше. Я оделась как репортер из программы новостей, на мне были: черная футболка, черные колготки, соломенная шляпа, один голубой носок и один красный носок, оба длиной по колено (красный носок был обычным, а голубой – с пальцами, так что казалось, что я одну ногу одолжила у Маппетов). Ансамбль довершала красная кофта на пуговицах, которая доставала мне почти до коленок. У кофты спереди были глубокие карманы, куда я положила свой репортерский карандаш и черный блокнотик от Кена.
На первом этаже телевизионщиков не было, но я все же делала записи в блокноте, продвигаясь на кухню. Там был папа. Склонившись над раковиной, он мыл посуду.
В блокнотике я сделал пометку: «Тарелки. Грязные».
– Привет, солнышко. Тебе, похоже, лучше?
– Да. А почему ты не пользуешься посудомойкой?
– Да тут всего несколько тарелок.
Я поджала губы и кивнула. Следующий вопрос:
– А где мама?
– Уехала с Марджори.
Это я тоже записала и подчеркнула.
– Но она скоро вернется. У нас важная встреча… – Он бросил взгляд на часы, встроенные в духовку. – …Ой, меньше часа осталось.
– Я могу присутствовать на встрече? Ведь я репортер, ты же сам видишь? Буду вести записи.
– Нет. Не думаю, что получится. Но, возможно, нам будет что обсудить с тобой после встречи.
– Что именно? Сказал «А» – говори «Б»! – Я занесла карандаш над блокнотом.
– Смешная ты. Сейчас не могу сказать. Мне сначала надо переговорить с мамой и со всеми остальными. Ничего неприятного, обещаю.
– Но я же репортер! Ты должен мне все рассказать.
– Прости, что заинтриговал тебя, но вынужден тебя огорчить, обо всем ты узнаешь потом, хорошо?
– Хм. Не хочу ждать потом.
Папа засмеялся, и, хотя все мое тело передергивало от двух тысяч вольт раздражения, я засмеялась в ответ. В то утро он казался намного более расслабленным и довольным, чем за многие месяцы. Он, в принципе, страдал перепадами настроения. Не было человека, с которым было интереснее и веселее играть, когда он был в хорошем расположении духа. Когда же он был в скверном расположении духа, вокруг него будто сгущались тучи.
Я услышала, как открывается входная дверь. Я все еще лелеяла надежду, что мне позволят принять участие в важной встрече, на которой я смогу делать записи. Раз уж я на месте. Но это была всего лишь Дженн. Она зашла на кухню без особых церемоний. Скорее всего, люди из трейлера заметили по системе видеонаблюдения, что мы с папой общаемся, поэтому Дженн направили присоединиться к нам на случай, если наша беседа будет стоящей с точки зрения проведения съемки.
– Ты уверен, что мне точно нельзя побыть на важной встрече? – Говоря это, я смотрела не на папу, а на Дженн и камеру.
– Уверен. Что хочешь на обед, малышка?
– Макарошки с сыром? – Мой вопрос был попыткой сорвать большой куш. Мама бы отказала мне, напомнив, что я сижу на диете БРЯТ из-за проблем с желудком (которых у меня правда было полным-полно в то время), и приготовила бы мне простой тост, без добавок.
– Живот больше не болит?
– Нет.
– А что, правда, так сильно болел утром?
– Немножко. – Я уткнулась в свой открытый блокнот.
– Завтра утром не будет болеть?
– Не думаю.
– Тогда ладно. Я, может быть, поем с тобой. Продолжай писать, а я пока приготовлю макароны.
Папа вскипятил воды и начал изображать из себя научного эксперта, рассуждая о точке кипения воды для приготовления идеальных макарон с сыром. Я все записывала за ним и задавала ему каверзные вопросы. Он громко разглагольствовал о точном соотношении сыра, молока и масла, о правильных диаметре и размере рожков, напоминающих по форме согнутый локоть, о проводящих свойствах и молекулярной структуре белой пены, которая образуется по краям кастрюли. Подняв высоко над головой желто-голубую коробку с макаронами, папа оглашал, какими суперпитательными качествами обладает каждый ингредиент. Свою тираду он произносил особым профессорским голосом. Когда все было готово, мы поделили макароны поровну, разложив их в две миски, и затеяли проверку сырного соуса на стойкость, воткнув в каждую порцию пасты по вилке. Мы подождали, чтобы определить, чьи макарошки дольше удержат вилку в вертикальном положении. Выиграла моя порция. Мы посмеялись, поели и прекрасно провели время вместе.
Я помню этот обед в таких мельчайших подробностях потому, что это был последний раз, когда я видела папу веселым. Мои слова, возможно, звучат слезливо, сентиментально и преувеличенно. Но это не исключает тот факт, что они соответствуют действительности.

Мама намеренно включила телевизор на максимальную громкость и забрала пульт с собой на кухню.
Я одним глазом смотрела эпизод «Юных титанов» в гостиной. Мои родители, отец Уондерли, Барри и Кен уединились на кухне, где у них проходила важная встреча . По тому, что папа сказал мне раньше, я догадалась, что речь шла обо мне. После многих месяцев всеобщего внимания к Марджори мне было приятно осознавать, что у нас происходило нечто, хоть каким-то боком связанное со мной. Поскольку практически все ресурсы мамы и папы высасывала Марджори, я ощущала себя забытой. Фотокарточкой, выпавшей из семейного фотоальбома.
Я ничего не слышала из разговора взрослых. Единственная попытка подкрасться поближе к кухне закончилась провалом. Папа услышал меня и строго приказал мне возвращаться обратно на диван.
Встреча тянулась бесконечно долго. Я начала тихо ненавидеть «Юных титанов», особенно Зверомальчика с его выпирающим изо рта клыком. После затянувшейся дискуссии все наконец-то вернулись в гостиную. Мама села на диван рядом со мной. Пульт все еще был у нее, и она выключила телевизор. Мама принялась медленными круговыми движениями массировать мне спину. Я начала нервничать. Ее поведение явно означало, что мы будем обсуждать что-то важное. Барри, стоя у входной двери, что-то говорил в свою гарнитуру. Вскоре к нам присоединились Дженн и Тони со своими камерами. Операторы заняли позиции на противоположных флангах гостиной. Кен сел в плюшевое кресло у передних окон и с головой ушел в свой блокнотик. Я помахала ему, но он не заметил меня. Кен и Барри оба расположились за пределами обзора камер, чтобы наверняка не попасть в кадр.
Папа вошел вслед за отцом Уондерли, неся один из кухонных стульев. Папа уселся прямо перед телевизором, силясь устроиться поудобнее. Под мышкой левой руки у отца Уондерли была зажата книга в красном кожаном переплете. Разговор начал именно отец Уондерли:
– Привет, Мерри. Мне нравится твоя красная кофта. Уютная такая. – С каждым словом священник будто бы выбрасывал в атмосферу новую порцию гелия, который зависал над его головой разрастающимся облаком. Он осторожно обошел кофейный столик и сел на диван рядом со мной.
Я отодвинулась поближе к маме и засунула руки в карманы кофты.
– Добрый день. Совсем неудобная кофта, это моя форма, поскольку я репортер. – При этих словах я нервно взглянула в сторону папы, боясь, что он не одобрит того, как я общаюсь с отцом Уондерли.
Но папа успокаивающе кивнул и продолжил мысль священника:
– Мы сейчас обсудим, что именно отец Уондерли хочет сделать, чтобы помочь Марджори, и как, с его точки зрения, ты могла бы быть полезной ему. Хорошо?
Сначала я была несколько разочарована, что разговор вновь зашел о Марджори, но досада быстро сменилась осознанием, что собравшиеся вокруг меня взрослые люди, о мотивах поступков которых оставалось, как всегда, строить догадки, хотели поговорить со мной. Им реально была нужна моя помощь.
Отец Уондерли произнес:
– Все именно так, как говорит твой папа, Мерри. Ты себя получше чувствуешь? Мне рассказали, что ты не ходила сегодня в школу.
– Лучше. Я думаю, что просто очень хотела есть, вот и разболелся живот.
– Понятно. – Он улыбнулся, показав свои крупные зубы с сероватым налетом.
С такого близкого расстояния я могла рассмотреть следы «снегопада» перхоти на его плечах. Белый воротничок так плотно сжимал его адамово яблоко, что поверх стойки воротника навис небольшой кусочек кожи. Лицо священника было густо покрыто щетиной, при этом растительность на его щеках была столь густой, что мне в голову пришла шутка по поводу волков-оборотней. А голубые глаза отца Уондерли были такого светлого оттенка, что я начала опасаться слишком долго глядеть в них: вдруг моему взору откроется задняя часть его черепной коробки. От священника пахло пудрой.
– Можно я буду записывать? – Я вытащила из карманов блокнотик и карандаш.
– Конечно. – Он придвинулся поближе и спросил меня: – Ты знаешь, почему я здесь?
Я кивнула, хотя в действительности я смутно себе представляла, в чем состояла его роль.
– Ты же знаешь, что я здесь, чтобы помочь твоей сестре, твоей семье и тебе?
Я снова кивнула в нетерпении. Я хотела, чтобы он уже перешел к описанию моего конкретного участия. Немного бесило, что он разговаривает со мной, будто бы мне четыре года, а не восемь лет.
– Я посмотрел видео, которое ты сняла у себя в комнате, Мерри. Я также видел и интервью с тобой, в том числе… Барри, вы же, кажется, называете их исповедями , правильно? Не уверен, что с моего благословения. – Отец Уондерли улыбнулся Барри, который в ответ недоуменно пожал плечами («А я-то тут при чем?» ). – В одной из своих исповедей ты говорила, что в Марджори вселился злой дух. Это ты от нее услышала?
– Да, она рассказала мне это в подвале.
– Так вот, Мерри, моя первая задача здесь – выяснить, действительно ли в твою сестру вселился демон.
– Но… она… Она же сама мне так сказала. – Я начала бросать взгляды на маму и папу, паникуя при мысли, что священник каким-то образом прознал о моей лжи насчет происшествия в подвале.
Отец Уондерли продолжил:
– Мерри, я верю тебе. И я полагаю, что, к несчастью, твоя бедная сестра одержима. Я считаю, что в нее каким-то образом забрался бес, который и заставляет ее вести себя так странно, она ведь сама не своя, совсем на себя непохожа. Понимаешь? Вторая задача, которую на меня в своем милосердии, всесилии и сострадании возложил Господь, – помочь твоей сестре и вашей семье избавиться от демона Марджори, чтобы тот оставил ее окончательно и бесповоротно.
– Каким образом?
– Я совершу священный обряд экзорцизма. – Он провел рукой по книге в кожаном переплете у себя на коленях.
Мои нервы были на пределе. Я машинально выводила в блокнотике серии концентрических кругов.
Папа окликнул меня:
– Мерри, прекрати рисовать каракули и слушай внимательно.
Мама сказала:
– Джон, она не делает ничего дурного. – Мама сжала мне плечи, от чего один из вычерчиваемых мной кругов превратился в приплюснутый комочек.
Кен оторвал глаза от своего блокнота, но посмотрел он не на меня. Папа скрестил руки на груди и сотворил эту штуку, когда он выпячивал нижнюю челюсть и выдыхал через уголок рта.
Я спросила отца Уондерли:
– Вы будете читать ей это? – Я указала на его красную книжицу.
– В общем, да. Я буду читать и молиться. Все это и составляет обряд экзорцизма.
– Вы уже пробовали его проводить?
– Пока что нет. Экзорцизм – крайне серьезное дело. Предельная ответственность. В первую очередь, мне нужно заручиться разрешением от нашего местного епископа. А для этого мы должны убедиться, что внутри Марджори в самом деле обитает демон и что она… Как бы это тебе попроще объяснить?.. Не просто больна.
– А. Если она всего лишь больна, вы не сможете ей помочь, и нам нужно будет давать ей лекарства, чтобы ей снова стало лучше?
– Наш Господь и Спаситель Иисус Христос может помочь и всегда приходит на помощь. Однако, боюсь, все не так просто…
В разговор вступил папа:
– Мы все устали, напуганы и не понимаем, что именно происходит с Марджори и с нами. Однако все в этом доме уверены, что Марджори одержима демоном. Вот как называется ее состояние, Мерри. Одержимость. Поняла? В противном случае мы просто не обратились бы… не пошли бы на все то, на что мы решились. Отец Уондерли имеет в виду, что церковь должна полностью удостовериться в том, что именно происходит, прежде чем он может начать помогать твоей сестре, совершая особые молитвы из своей книги.
– Мне кажется, что уже можно начинать читать эти особые молитвы. На всякий случай.
Я откинулась назад, прижалась к маме и, глядя на нее снизу вверх, обратилась к ней:
– Мам? – Я не произнесла вслух: А ты веришь, что внутри Марджори завелся злой дух ? Но именно это подразумевалось.
Мама ответила:
– Помнишь все те походы Марджори к доктору? Мы давали ей лекарства и испробовали все, что только было можно. Однако Марджори… становится все хуже. Мы предпринимаем то, что нам кажется лучшим выходом из ситуации. Отец Уондерли искренне хочет помочь твоей сестре.
Некоторое время все молчали. Папа откинулся на своем стуле. Скрипучее дерево застонало. В блокноте я написала слово «стул» , сопроводив его рисунком стула с длинной спинкой и коротенькими ножками, терзаемого привидением.
Наконец отец Уондерли произнес:
– Мерри, сегодня придет дать свое окончательное заключение… проведет осмотр Марджори доктор Навидсон, с которым я консультируюсь. Он выступает от лица церкви.
– Доктор Навидсон? Но я думала, что ее лечащий врач доктор Гамильтон. Правда же, мама?
Мама сказала:
– Доктор Гамильтон все еще лечит ее, милая. Новый врач просто помогает отцу Уондерли.
– Зачем ей еще один доктор?
Отец Уондерли ответил:
– Доктор Гамильтон – очень хороший человек и отличный медик, но он атеист и не осознает духовную составляющую в ситуации с Марджори.
– Что такое атеист?
Я нарисовала у себя в блокноте еще одно привидение.
Отец Уондерли наклонился вперед так, чтобы его лицо оказалось в поле моего зрения. Когда я удостоила его взглядом, он ответил:
– Неверующий. Человек, который не верит в Христа и Бога.
Мама добавила:
– Атеисты вообще не верят, что существуют боги, Мерри.
Я не была уверена, что верю в Бога. Мне хотелось спросить, как называют таких людей, как я. Но я ограничилась простым «Хорошо».
Отец Уондерли отметил:
– Доктор Навидсон – и ученый, и примерный христианин. Наш епископ Форд его очень ценит. Навидсон просмотрел все видео и почитал ваши интервью. Сегодня он придет, чтобы лично пообщаться с Марджори. Я, вместе с твоими родителями, буду присутствовать при беседе. Я хотел бы предложить и тебе присоединиться к нам. Мы нуждаемся в твоей помощи.
Я приподнялась и отодвинулась на край дивана. Я переводила взгляд с мамы на папу, силясь скрыть мое ликование.
Мама сказала:
– Ты не обязана что-либо делать, если ты не хочешь.
Папа молчал.
– Я хочу. Я очень хочу помочь! Что мне нужно сделать? – Я задумалась, нужно ли мне будет облачиться в черную рубашку с пуговицами и надеть белый воротник, как у отца Уондерли (хотя мне не нравились ни черные рубашки, ни рубашки на пуговицах), и зачитывать что-то из книги священника. Название на переплете мне не удавалось разобрать. Буквы были узнаваемые, но не складывались в знакомые слова.
Отец Уондерли ответил:
– Пока тебе будет достаточно просто находиться с нами в комнате, Мерри.
– Но в чем же здесь помощь? Я хочу что-то сделать. Я могу почитать что-нибудь. Или поснимать на камеру. – Я попыталась обратить на себя внимание Кена, но того заслонил оператор Тони, который покинул свой угол и находился лишь в паре метров от дивана.
Отец Уондерли объяснил:
– Мы все заметили, что дух внутри Марджори проявляет себя и реагирует сильнее всего на твое присутствие. Дух неоднократно приводил сестру к тебе в комнату, будто бы желая, чтобы ты наблюдала за его проделками. Пойми меня правильно: я не имею в виду, что в тебе кроется причина недуга Марджори или что ты виновата в ее действиях. Это совсем не так, Мерри. Совершенно не тот случай. Но мы полагаем, что демон заинтересован в тебе, потому что проявляется он именно тогда, когда ты рядом. Если ты будешь находиться в комнате Марджори во время посещения доктора Навидсона, у нас будет больше шансов стать свидетелями манифестации…
– Мани-чего?
– Доктор увидит, что делает Марджори, и поймет, что в нее вселился демон. Потом он расскажет епископу, что несчастная Марджори в самом деле страдает от присутствия злой сущности.
– Хорошо. – Я убрала мой блокнотик в карман и снова прижалась к маминой груди. Мне неожиданно стало холодно, и я подумала, что может быть всю оставшуюся жизнь буду ощущать мороз на коже.
Мама обняла меня.
– Я буду с тобой. Если станет страшно, и почувствуешь, что хочешь уйти, – мы сразу же уйдем. Обещаю.
Папа тихо добавил:
– Я тоже буду с вами.
Хотя я и не просила дальнейших разъяснений, отец Уондерли продолжил:
– Если все пойдет так, как я предполагаю, то мы сможем обратиться к епископу Форду за разрешением на совершение экзорцизма. В этом случае я буду готовиться всю следующую неделю: буду соблюдать пост, молиться, исповедуюсь… Конечно, не в вашей исповедальне наверху, а в церкви… Совершу обедню за Марджори и попрошу Бога о помощи.
– А потом?
– А потом вы все поможете мне с обрядом экзорцизма, и мы изгоним зло из Марджори.
– А если не сработает?
– Тогда мы проведем повторный экзорцизм. Будем проводить обряд столько раз, сколько потребуется.
– Другой доктор скоро придет?
На этот раз ответила мама:
– Сегодня вечером. Прошу минуту внимания. Мерри, милая, посмотри на меня. Тебе придется тяжело. Скорее всего будет… страшно. Мы не знаем точно, что она сделает или скажет.
Папа заметил:
– Ты хотела сказать: мы не знаем, что демон  сделает или скажет.
Мама откликнулась:
– Да, ты прав. Так ты уверена, что готова ко всему, Мерри?
– Уверена, – подтвердила я, хотя никакой уверенности у меня не было. Я не понимала, что такое «обряд экзорцизма». Я даже не знала, как молиться, да и если бы умела, то все равно не знала ни одной молитвы. К тому же, меня беспокоила мысль: что будет, если Марджори учудит что-то ужасное перед всеми, а я в сердцах выкрикну, что она притворяется, и все это понарошку? А если она не прикидывалась вообще, и всю эту историю мне рассказал злой дух, поселившийся в сестре? Я не знала, что и думать. Просто продолжала говорить, хотя папа и отец Уондерли уже поднялись и направились к Барри. – Да, я уверена, что смогу помочь. Не боюсь. Я сильная. Кен сказал, что я сильная, когда мы играли в футбол. Уверена, что справлюсь.
Кен улыбнулся, закрыл свой блокнот и, махнув мне рукой на прощание, вышел из комнаты, а затем и из дома. Пробившийся через открытую входную дверь свет залил холл.
Отец Уондерли заявил:
– Ты на редкость храбрая, замечательная девочка, Мерри. Думаю, ты задаешь жару всем мальчишкам на детской площадке.
– Да нет, никому ничего я не задаю.
Мама предложила:
– Почему бы тебе не попинать мяч во дворе? Я скоро к тебе присоединюсь, хорошо?
В ожидании мамы, на улице, я изо всех сил била мячом по воротам. Я не думала о том, что будет сегодня происходить, в том числе в присутствии нового врача, в комнате Марджори. Мои мысли были целиком сконцентрированы на последнем замечании отца Уондерли. Я себе представляла, как раздаю мальчикам, да и всем ребятам на детской площадке маленькие черные пакетики, и как они открывают их, а там – леденцы с неожиданно жгучим вкусом, которые так и пышат жаром.

Глава 19

Доктор Навидсон прибыл к нам домой вскоре после ужина.
Когда во входную дверь позвонили, мама была наверху, в исповедальне, с бокалом вина. Папа на кухне на камеру рассказывал о том, что он думает и как себя ощущает в ожидании доктора Навидсона. Я старалась делать домашку по математике в гостиной, но по большей части прислушивалась к папиному интервью. Кен и отец Уондерли также были в гостиной. Они оба были в поисках потерянного: Кен – черной записной книжки, отец Уондерли – книги в красном кожаном переплете.
Я побежала ко входной двери, несмотря на папин окрик из кухни, чтобы я подождала его. Никого не дожидаясь, я распахнула дверь и громко выпалила:
– Добрый вечер, доктор Навидсон.
Он ответил на мое приветствие и, осторожно обойдя меня, чтобы ненароком не задеть, прошел в дом. Тут ко мне подбежал сзади папа и практически оттолкнул меня в сторону, к лестнице.
Доктор Навидсон был ростом ниже всех присутствовавших мужчин. У него были светло-каштановые волосы и густая курчавая борода, которую он, очевидно, растил не один год. Я никогда не видела лисов вживую, но мне показалось, что фактура его бороды и волос как раз как у лиса. Он был моложе, чем я ожидала. Его тревожные глаза скрывались за очками в тонкой серебристой оправе. На докторе были черный свитер, джинсы и черные ботинки на толстой резиновой подошве. При нем был ноутбук – тонкий, как моя книжка Ричарда Скарри.
Взрослые не тратили время на хождения и болтовню, как обычно бывает, когда в доме появляется новый человек. Доктор Навидсон обменялся вежливыми рукопожатиями с моими родителями и отказался от предложения мамы выпить стакан воды. Папа повел его в гостиную. Доктор и священник поприветствовали друг друга по имени и коротко обнялись.
Папа был возбужден и беспокойно вышагивал по гостиной, то и дело проводя рукой по волосам.
– Я полагаю, что у доктора Навидсона и без нас много дел. Предлагаю как можно скорее отправиться наверх.
Отец Уондерли остановил папу, положив ему руку на плечо.
– Конечно, Джон. Я понимаю, что ты волнуешься, как и все мы.
Он настоял, чтобы мы взялись за руки и помолились, прежде чем направиться в комнату Марджори.
Я встала рядом с мамой, которая положила руки мне на плечи. Жестом я попросила ее наклониться ко мне и прошептала ей на ухо.
– Я не умею молиться.
Она ответила мне так же шепотом. Она дышала мне в лицо, так что мне пришлось прикрыть нос.
– Все нормально. Просто склони голову и думай о хорошем, чтобы помочь Марджори. Если хочешь – попроси Бога о помощи.
Все трое мужчин взялись за руки. Папа протянул руку мне или маме. Мама протянула ему руку. Свободной рукой она взяла меня за руку. Отец Уондерли произнес молитву, прося милости и силы у Бога перед угрозой нашего возможного столкновения со злом. Глаза доктора Навидсона были так плотно сжаты, будто бы он боялся открыть их. Отец Уондерли произнес:
– Господи, услышь нашу мольбу. – Ему ответили эхом папа и доктор Навидсон. Священник начал новую молитву со словами «Отче наш, сущий на небесах». Все вторили его словам, даже мама. Я просто двигала ртом вверх и вниз, изображая, что я тоже знаю текст молитвы.
После молитвы отец Уондерли подошел ко мне.
– Не бойся, Мерри. Верующим в нашего Господа Иисуса Христа нечего бояться.
Мама присела и снова прошептала мне на ухо, заглушив слова отца Уондерли.
– Не волнуйся. Я буду там с тобой. Мы сможем уйти в любой момент, когда ты захочешь, договорились?
Барри сбежал вниз по лестнице и, хлопнув в ладоши, попросил дать им еще минуточку, чтобы они успели установить камеры и свет в коридоре и комнате Марджори. Никто ему не ответил. Папа снова начал наматывать круги. Мама допила вино и оставила бокал на кофейном столике.
Наконец, мы получили знак от Барри, что можно подниматься. Во главе колонны были мы, семейство Барретт: папа возглавлял процессию, сразу за ним следовали мама и я. За нами потянулись остальные: отец Уондерли, доктор Навидсон и оператор Тони. Дженн уже была наверху, у лестницы, и снимала наше шествие.
В коридоре на втором этаже было уютно и очень светло. Потолочные светильники были начисто протерты. Лампочки теплого желтого света были заменены на лампочки холодного освещения. Два спота, стоявшие в исповедальне/на террасе, были направлены в сторону коридора и освещали пространство во всю свою мощь. Они почти обжигали кожу.
Дверь Марджори была заперта. Двери же в затемненные ванную и спальни были распахнуты настежь. Дверные проемы зияли как черные пасти.
Маму и меня оттеснили в сторону мужчины, пытавшиеся занять как можно более выгодную позицию перед дверью. Наконец, папа мягко постучался и позвал:
– Солнышко? Мы здесь. Как договаривались, мы пришли с доктором Навидсоном и отцом Уондерли. Они хотят пообщаться с тобой.
Марджори не отзывалась. Папа повернул ручку и медленно приоткрыл дверь:
– У них есть несколько вопросов к тебе.
Первым в спальню прошел папа, за ним последовали и другие мужчины. Шаркая ногами, я последней вошла в комнату вслед за мамой. Дженн стояла в дверях, полностью перекрывая мне обещанный мамой путь к отступлению. Сначала я ощутила, что меня обманули, и я оказалась в западне. Однако, после определенных раздумий, я приняла решение: если что – прорвусь наружу в просвет между ног Дженн. Всегда важно иметь запасной план, на всякий случай.
В спальне горел только светильник на письменном столе Марджори. Комната выглядела аккуратной и прибранной. Постеры сняли. На верхней полке шкафчика было шаром покати. Закрытый ноутбук Марджори лежал на столе в гордом одиночестве. Игрушки и безделушки пропали. Дыры в стене от ударов Марджори были замазаны, но не закрашены.
Отец Уондерли заговорил первым:
– Привет, Марджори. Это доктор Навидсон. – Врач и священник сели по обе стороны кровати Марджори на тоненькие, скелетообразные деревянные стулья, которые я видела впервые. Встроенные в две камеры лампы были сфокусированы на Марджори. Мужчины остались скрытыми во тьме. Марджори сидела спиной к окну, ее ноги спрятаны под одеялами. В ушах у нее были наушники, и до меня доносилось смутное эхо дребезжащей музыки, отдававшейся в ее ушных раковинах. Из верхней одежды на Марджори был только спортивный топ. На коже поверх ключиц виднелись россыпи прыщиков.
Доктор Навидсон сказал:
– Добрый вечер, Марджори. Рад знакомству. Наслышан о тебе.
Марджори никак не отреагировала на его приветствие.
Тут встрял папа:
– Подождите, подождите. Барри, может быть ей лучше накинуть на себя рубашку?
Барри находился в задней части комнаты, у стенного шкафа, за пределами обзора камеры. На вопрос папы он ответил, отрицательно покачав головой, и рукой показал, что съемка продолжается.
Папа развел руками.
– Я хотел бы прикрыть ее. Ведь ей всего четырнадцать лет.
Мама спросила:
– Марджори, не хочешь накинуть рубашку? Тебе комфортно, что тебя снимают в таком виде?
Марджори передернула плечами. У нее было скучающее выражение лица, будто бы ей добавили домашних заданий в школе.
– Если вы в порядке, то и я в порядке. – Она говорила медленно, передавливая отдельные буквы.
Папа обратился к Марджори:
– Может быть хотя бы избавишься от наушников?
– Я бы предпочла их оставить. Мне с ними спокойнее.
– Мы просто хотим переговорить с тобой минутку…
– Папа, я тебя прекрасно слышу. Я все хорошо слышу. – В ворчании Марджори слышалась не чертовщина, а обычное подростковое раздражение.
Папа опустил руки. Он было сделал полшага в сторону комода Марджори, однако остановил себя. Его так и подмывало добраться до комода, подергать в произвольном порядке ящики в поисках футболки, кинуть ее Марджори, крикнуть, чтобы она привела себя в порядок, сорвать с ее головы наушники и швырнуть их наискосок через всю комнату. Но ничего этого он сделать не мог из-за камер и его любимого ментора-священника.
Может быть, я не совсем верно истолковываю выпрямленные руки и шажок в сторону комода. Столько времени утекло с того момента и размыло мои воспоминания о той ночи в комнате Марджори. Впрочем, это ни в коей мере не исключает правоту моего умозаключения по поводу папиного поведения.
Если мама ушла в себя и отстранилась от внешнего мира, то папа стал еще более набожным и подверженным вспышкам слепого гнева. Тем поздним вечером я ощущала волны ярости, которые исходили от него, как жар от радиатора. Марджори все это понимала не хуже меня. Она ухмылялась и закатывала глаза, чтобы позлить папу еще сильнее.
Марджори наконец-то заметила меня, будто бы пришпиленную к маме, и приободрилась.
– Привет, мисс Мерри.
Я не была уверена, можно ли мне отвечать ей и могла ли я вообще говорить. После сделанного мне предложения, последовавшего за их большой встречей, взрослые мне сказали только, что я должна быть в комнате с ними. Я тихо злилась, что мне не дали никаких четких указаний. Создавалось впечатление, что они действовали наугад, сами не зная, как лучше поступить.
Я хранила молчание слишком долго, так что я спешно выдавила из себя «Привет?», прозвучавший вопросительно.
Марджори собрала волосы в хвост и поправила бретельки спортивного топа.
– Не говори со мной, Мерри. Опасно вести разговоры. Разве отец Уондерли не предупредил тебя, что со мной лучше не разговаривать?
Я заметила, что отец Уондерли бросил взгляд на стоящего позади Барри. Потом он повернулся ко мне и кивнул.
– Все в порядке, Мерри. Ты можешь отвечать, если хочешь.
Я сказала:
– Нет, он мне этого не говорил.
– Мда, мама и папа, вам бы следовало подыскать священника получше.
Доктор Навидсон включил свой ноутбук и начал колошматить по клавиатуре преувеличенно размашистыми движениями, будто бы хотел пробить дырку в компьютере. Он спросил:
– Почему ты так считаешь, Марджори?
– Следует всеми силами избегать праздных и пытливых расспросов демонов. Это базовое требование при проведении экзорцизма. Странно, что вы, ушлепки, не знаете этого. Впрочем, ничего удивительного.
Папа вдохнул через плотно сжатые зубы. Мама надавила мне на плечи. Они слышали много ругательств от Марджори, особенно в последние несколько месяцев. Но прозвучавшие в этой обстановке и в такой компании слова ударили им под дых.
Отец Уондерли спросил:
– Мы сейчас говорим с демоном?
– Если вы хотите так считать – почему бы и нет. – Марджори улыбнулась и подмигнула мне. Эти знаки можно было трактовать и как признание, что она просто издевается над взрослыми, и как доказательство того, что демон в самом деле сидит в ней.
Марджори обратилась к родителям:
– Привет, мама и папа. – Она прервалась, чтобы послать им воздушный поцелуй. – Доктор Навидсон, да и все, кто будет смотреть нас по телевизору, знаете ли вы, что отец Уондерли нарушает одно из самых важных официальных правил церкви?
Отец Уондерли сидел со скрещенными ногами. Его руки лежали поверх книги в кожаном переплете.
– Какое правило?
– Нельзя приводить журналистов и делать представление из священного обряда экзорцизма. Вам должно быть это известно. Давайте я прямо процитирую вам документ Ватикана. – Марджори откашлялась. Ее голос загремел по-мужски, от чего фраза прозвучала комично: – «Не допускается присутствие представителей СМИ при экзорцизме».
Мама спросила:
– Это правда?
Отец Уондерли ответил:
– Да, правда, однако…
Марджори прервала его.
– Нет, нет, нет. Давайте уж я объясню. – Ее голос снова изменился. На этот раз он звучал заносчиво и высокомерно. Она мерзко растягивала и рубила слова, выходило очень похоже на отца Уондерли. – Однако папа римский Франциск не так давно совершил публичный экзорцизм, не так ли? Прямо на камеру и все такое. Видео даже есть на YouTube. Его репостили раза четыре, один из репостов набрал свыше двухсот тысяч просмотров. Новый папа еще тот хулиган! – Марджори остановилась и закашлялась, похоже, наигранно. – Больно говорить в вашей манере, Святой отец, поэтому я прервусь. Но следует отметить, что как нельзя кстати для вас правило о недопустимости присутствия СМИ уже нарушили до вас. Почему же не отснять видео с моим участием, с помощью которого вы будете собирать вокруг себя единомышленников? Какой-то норвежский парень уже испробовал тот же трюк: он показывал в своем документальном фильме пользующегося протекцией Ватикана экзорциста. Впрочем, кому взбредет в голову смотреть норвежскую документалистику? Телешоу отца Уондерли будет гораздо популярнее. Оно уже стало хитом. У пилотного выпуска лучшие рейтинги за всю историю Discovery Channel. По крайней мере, мне так рассказывали. Не прошло и двух эпизодов, а все собравшиеся в этой комнате  уже стригут приличное бабло, верно? Представляю себе всех этих тупых благочестивых баранов, зависших на нашем шоу и загоревшихся желанием вернуться в лоно церкви. Скоро храмы заполнятся их «аллилуйями» и пожертвованиями.
Пока Марджори говорила, мама оставила меня и придвинулась поближе к папе. Она обхватила его рукой за талию. Папа продолжал стоять со скрещенными на груди руками. Когда тирада Марджори завершилась, он, запинаясь, начал приговаривать:
– Марджори? Что ты… Я не… Откуда она все это знает?
Отец Уондерли заметил:
– Не поддавайтесь на ложь.
– Какая ложь? Это все правда. Телерейтинги не врут. Я готова вам показать документалку норвежца. Дайте мне две секунды, и будет вам видео с папой Франциском и симпатяшкой-одержимым в кресле-каталке. А знаете ли вы, что главный экзорцист Ватикана назвал в качестве причины одержимости паренька в инвалидной коляске мексиканское законодательство об абортах? В логике ему не откажешь. А теперь мадридская архиепархия намерена нанять в штат еще восемь экзорцистов. После завершения шоу они наверняка добавят еще двух. И будет их десять – для ровного счета!
В мерцании экрана ноутбука доктор Навидсон выглядел как мраморная статуя. Он больше ничего не печатал. Одной рукой он прикрыл лицо и подбородок. Он обратился с вопросом:
– Можешь ли ты показать нам на своем ноутбуке, откуда ты берешь всю эту информацию, Марджори?
– На ноутбуке? Да не нужен мне ноутбук. Это общеизвестная информация. Мои друзья в школе только и твердят об этом. Да, именно об этом мы судачим, когда устаем рассуждать о мальчиках и их членах. Ой, погодите. Вру. Об этом я узнаю от голосов в моей голове. Они мне не друзья, но они рассказывают мне обо всем. Это прикольно, но иногда мне требуется заткнуть их, чтобы немного отдохнуть. – Марджори указала на свои наушники. – А может быть все эти голоса абсолютно бесполезны и никчемны, и узнаю я от них только вздор, бессмыслицу, которая лишь напоминает речь. А я все равно слушаю в надежде, что таким образом я наконец-то пойму, чего они от меня добиваются, и тогда они заглохнут разом! И так проходит пять часов, а я все еще напряженно слушаю, хотя и готова разрыдаться, потому что обкусала ногти до мяса, и мои пальцы превратились в саднящие красные карандашики. Но голоса продолжают звучать. И тогда мне хочется проколоть себе барабанные перепонки, а заодно порубить всех вокруг меня. Впрочем, я никого еще не пырнула. Поэтому, возможно, виновница всего – Мерри. Да-да, Мерри все мне рассказывает обо всех вас. Она такая коварная! Ей нельзя доверять!
– Я ничего не говорила! Мама, вообще ничего.
– Ладно, успокойся. Мерри ни в чем не виновата. Уже при рождении вся вселенская информация была скрыта в бесконечных скоплениях серого вещества в моей голове. Данные, заключенные в моем мозгу, сами решают, когда им нужно проявиться и обнародовать себя. Жутковато, не правда ли? Весь этот массив информации, сконцентрированный в одном месте. Непонятно, как он там вообще оказался.
Так, я не знала до того, как вы пришли ко мне, – а теперь, когда я вижу вас, ее и всех остальных, я неожиданно знаю, – что красная книжка у вас на коленях имеет название на латыни: «De Exorcismis et Supplicationibus Quibusdam», что бы ни скрывалось за этим названием. Литургическая книжка… Отредактирована и опубликована Ватиканом в 1999 году.
А может быть… Почему бы и нет? А что, если я просто потерянная, окончательно запутавшаяся девочка. Боюсь того, что происходит со мной, с моей семьей, со всем окружающим миром. Ненавижу школу. У меня нет друзей. Целыми днями сплю с работающим на полную мощь айподом. Пытаюсь не сойти с ума. Избыток свободного времени трачу, просматривая и пересматривая всякий вздор в Интернете. Все запоминаю, ведь я страшно умная. Надо же заполнять голову чем-то, кроме призраков.
Отец Уондерли проговорил:
– Советую вам отказать ей в доступе к ноутбуку, пока мы не совершим обряд.
Мама забеспокоилась:
– Что? Нет. Так… Мы не можем. Она старается продолжать учиться дистанционно. Ей нужен ноутбук. – В мамином голосе звучали те же тягучие и сонные нотки, которые слышались у Марджори, когда мы только зашли в ее комнату.
Марджори заметила:
– Доктор Навидсон, представляете, как я расстроюсь и захвораю без контакта с внешним миром? Ваше мнение?
Доктор Навидсон взглянул на папу:
– Если вы до сих пор этим не озаботились, то в дальнейшем следует отслеживать ее действия онлайн.
– Какие же вы скучные. Загляните в историю просмотров на моем браузере. Я ее не чистила. Ничего предосудительного. Да, я скачала себе браузер Tor, но я особо не пользовалась им. Отец Уондерли, я уверена, вам известно что такое Tor.
– Не особо, я плохо разбираюсь в компьютерах.
Уткнувшись взглядом в свои колени, Марджори зачастила на такой скорости, что я едва разбирала слова.
– Знаете ли, Tor позволяет заходить в Интернет анонимно и смотреть сайты в Даркнете. Какое же стебное название для секретных сайтов, на которые не выйдешь через обычные браузеры. Журналисты, диссиденты и хакеры с помощью Tor обходят правительственные ограничения и борются с цензурой. Впрочем, Tor используют и преступники, закупающие оружие, наркотики и столь обожаемую отцом Уондерли детскую порнуху. Райское местечко для педиков! – Марджори захихикала и подтянула одеяло к горлу.
Папа выругался себе под нос. Отец Уондерли сидел спиной ко мне, так что я не могла увидеть его лица.
Мама присела передо мной на корточки. Мы были лицом к лицу, нос к носу.
– Мерри, может быть нам пора? Ты хочешь уйти?
Я уверена, что даже в восьмилетнем возрасте я слышала слово порнуха  и знала, что это что-то плохое или, по крайней мере, не для детских глаз, но вряд ли понимала, что это такое. Я не осознавала, о чем говорила Марджори, но помню, что в комнате сразу повеяло чем-то опасным. Я хотела остаться, но маме ничего не сказала.
Марджори жестом остановила нас и сказала своим обычным голосом:
– Оставайтесь, мама и Мерри. Оставайтесь. Извините, виновата. Это был удар ниже пояса. Обещаю, мы исправимся, будем теперь вести себя хорошо, по большей части.
Отец Уондерли вставил:
– Мы? – Он произнес это слово громко как адвокат, наконец-то умудрившийся дожать свидетеля на судебном процессе. Священник взглянул на доктора Навидсона, который просто кивнул и продолжил печатать на ноутбуке.
– Оговорилась. – У Марджори начались судороги. Плечи резко вздымались и опускались, ноги под покрывалами охватили спазмы.
– Назови имя свое?
Марджори долго не отпускал смех.
– Простите. Так вы серьезно спрашиваете. Отвечу. Марджори. А может Йидра. Это старое, старое, старое имя, принятое в нашей семье. Но все о нем уже позабыли. – Она снова захохотала. Я никогда не видела сестру в таком маниакальном состоянии. Она явно играла и играла с убедительностью, набирающей силу как снежная лавина. Выглядело все это чудовищно.
Отец Уондерли спросил:
– Твое имя смешное?
– Возможно. Но кто обо мне слышал? Впрочем, я уверена, что Кен знает обо мне.
Кена в комнате не было. Мне захотелось сходить за ним. Я ощутила неожиданный укол ревности от того, что Марджори произнесла его имя.
Отец Уондерли продолжил:
– Мы обязательно уточним у Кена.
– Мы … – Марджори подчеркнула это слово, выжимая из него все до последней капли, будто бы выкручивая мокрый купальник. – …посовещались и хотим задать и вам несколько вопросов. Что здесь вообще делает Мерри?
На вопрос ответил папа:
– Она тебя любит и хочет помочь.
– Как мило. И как именно она собирается нам помогать? – Марджори переключилась на гортанный голос, который был одновременно и высоким, и звонким. Речь звучала напыщенно. Это был голос как у Голлума. Я думала, что мама и папа сейчас одернут заигравшуюся Марджори и обвинят ее в имитации голоса персонажа из ее любимой серии фильмов, поставив под вопрос подлинность всего происходящего с нею. Однако никто сразу не ответил ей. Марджори сказала своим обычным голосом: – Ладно. Пусть Мерри будет частью шоу. В тесноте, да не в обиде! Продолжайте.
Отец Уондерли спросил:
– Доктор Навидсон, вы достаточно насмотрелись?
– Подождите! Не торопите его. Доктор Навидсон, вы фрейдист?
Доктор проигнорировал ее вопрос и захлопнул ноутбук.
– У нас к вам еще один вопрос, Святой отец. Не поможете нам разобраться, как это так получается? Почему церковь рекомендует обеспечить присутствие свидетелей и до, и во время экзорцизма? Особенно, если речь идет об одержимой женщине? В «Католической энциклопедии» так прямо и сказано: «Это особенно рекомендуется в качестве меры предосторожности, если объект экзорцизма – женщина».
Отец Уондерли заметил:
– Думается мне, что мы уже слишком долго общаемся с демоническим духом. Джон, останься со мной, мы попытаемся успокоить Марджори и уложить ее спать. Всем остальным лучше пойти вниз.
– На вопрос о свидетелях он отвечать не хочет. Не кажется ли вам присутствие зрителей при экзорцизме весьма мерзкой затеей? Кого призваны оберегать свидетели в этом случае? – Марджори, постучав себя по выпяченной груди, заговорила мужским голосом: – Храброго и скромного праведника, который может поддаться соблазну дотронуться до обуянной демоном шлюхи? – Затем Марджори покрутила пальчиками у щек, пока у нее не образовались ямочки, и произнесла кукольным голосочком: – Или злосчастной, уязвимой и беспомощной женщины? Я-то ответ знаю, но доктор Навидсон, даже если вы и не фрейдист, может быть просветите остальных?
Оба мужчины поднялись со стульев. Отец Уондерли жестом попросил нас удалиться из комнаты. Доктор Навидсон медленно направился к двери. Папа, мама и я так и остались стоять как вкопанные на своих местах.
Марджори предприняла последнюю попытку обратить на себя внимание. Она адресовала вопрос священнику умоляющим голосом готовой расплакаться девочки. На этот раз она говорила не как куколка, но голосом значительно более юной особы, чем она сама:
– Отец Уондерли, не уходите. Простите. Помогите мне.
– Я никуда не ухожу и обязательно помогу тебе, Марджори. Обещаю.
– А вы раньше совершали экзорцизм?
– Нет. Но я часто присутствовал при этом обряде. Я был свидетелем и настоящего кошмара, и истинного спасения души.
Марджори резко вскочила и опустилась на четвереньки. Она протянула руку к отцу Уондерли.
– Тогда поделитесь со мной. Видели ли вы раньше демонов? Как они выглядят? Выступают ли их очертания из-под кожи человека? Удалось ли рассмотреть когти, крылья, морды монстров во плоти? Или демоны могут походить на обычных людей, например, таких, как я? Оставляют ли внутренние демоны после себя следы? Видны ли их метки на телах одержимых, чтобы их можно было отличить от остальных людей? Оставляют ли они подобные знаки? – Марджори встала на колени и подняла руки. Взору присутствующих открылся ее живот. Мама и папа вскрикнули. Я прикрыла рот рукой. На коже Марджори горели красные порезы и борозды. Линии пересекались, закручивались и перекрывали друг друга, будто бы кто-то силился вычеркнуть Марджори из бытия как ошибку мироздания.
Взрослые засуетились, выкрикивая указания друг другу. А Марджори продолжала говорить. Включили верхний свет. Кто-то побежал в ванную за компрессом и бинтами. А я стояла и слушала Марджори.
– Отец Уондерли, видели ли вы, как демон или злой дух покидают тело? Что они из себя представляли? Сумели их хорошенько разглядеть? Увидели облачко, поднявшееся как дым над костром? Затянуло ли демона, цепляющегося за ставшее ему пристанищем бедное тело, в бездну? Или все было торжественно и тихо, как прощание ребенка с родительским домом? А может быть вы вообще ничего не увидели? Но если вы ничего не видели или если дух незрим, то как же вы можете быть уверены, что экзорцизм на самом деле сработал?
Мама и папа поднесли Марджори стакан воды и попросили ее принять несколько таблеток, которые должны были помочь ей заснуть. Мама упомянула доктора Гамильтона и все твердила сестре о «твоем докторе». Родители осторожно начали обрабатывать раны Марджори. Она позволила им уложить себя в кровать и укрыть покрывалами. Марджори продолжала говорить, но было очевидно, что она скоро закончит.
– После исполнения обряда экзорцизма, как вы можете быть уверены, что демон не остался, не запрятался куда-то глубоко? Как вы можете понять, что он не впал в спячку, не затаился, чтобы проявить себя много лет спустя, когда некому будет прийти на помощь? Кстати, а что, если вы изгнали не тот дух? Что если вы выгнали душу человека, телом которого теперь завладел демон? Если бы я верила во все это, меня бы очень беспокоило, что подобное может произойти со мной!
Глаза Марджори начали слипаться. Она легла на бок, отвернувшись от всего происходящего в комнате и от всех нас. Последние вопросы она задавала с закрытыми глазами.
– Отец Уондерли, а откуда вы вообще знаете, что у человека в теле есть душа? Хоть это вы можете подтвердить?

Отступление из комнаты Марджори было сплошным хаосом.
Папа раздраженно крикнул оператору Дженн, чтобы та хоть минутку постояла в коридоре и присмотрела за Марджори. Дженн завопила Барри, уже успевшему спуститься на первый этаж, что она здесь не для того, чтобы принимать указания от папы. Мама орала на папу, требуя, чтобы тот заткнулся, и быстро увела меня вниз. Оказавшись в холле, мама добралась до мобильного телефона и крикнула папе и отцу Уондерли, что она звонит в больницу, доктору Гамильтону, чтобы рассказать о метках на теле Марджори. Началась битва за телефон. Папа начал вырывать мобильный у мамы, схватив ее за руку. Она отбивалась от него. Отец Уондерли безуспешно пытался всех примирить. Вскоре к нему присоединились Барри и доктор Навидсон.
Я заверещала:
– Хватит, хватит, хватит!
Взрослые на мгновение остановились и затихли. Все выглядели смущенными. Наконец, мама велела мне отправиться на кухню, пообещав скоро присоединиться ко мне. Кивнув, я неспешно ретировалась, но не в сторону кухни, а к гостиной. Я не спешила, выжидая, пока собравшиеся вновь заговорят. Первым слово взял папа. Он извинился перед мамой, назвав ее «любимой», но при этом настаивал на том, что звонить доктору Гамильтону нельзя, так как врач ее живо упечет в больницу, и тогда ей уже никто не поможет. Он напомнил, что они уже обсуждали этот вопрос, вознесли свои молитвы и приняли решение вверить себя отцу Уондерли и пройти этот путь до конца. Отец Уондерли взывал к маме, постоянно обращаясь к ней по имени. Он высказал мысль, что происходящее с Марджори – самый страшный кошмар для родителей, однако мой папа был прав: звонить в больницу не стоит. Священник выразил уверенность, что после всего увиденного он сможет заручиться разрешением епископа и вскоре приступит к исполнению обряда.
Все это время мама качала головой:
– Мы никогда не проснемся от этого страшного сна.
Кен поджидал нас в гостиной. На мой «привет» он ответил смущенным «здравствуй». Потом он сказал:
– Прости меня.
К чему он извинялся – я не поняла. Только я собралась его спросить, как Барри, покинувший маму с папой, подскочил к Кену. Барри спросил, видел ли Кен все из трейлера. Кен подтвердил. Тут его обступили оператор Тони, папа и доктор Навидсон. У Кена на лице была та же болезненная гримаса, которая возникла на моем лице, когда я прикидывалась, что у меня болит живот этим утром.
Отец Уондерли все еще стоял в холле с мамой. До меня уже не доносились их слова. Мягко пожав ее руки, священник оставил маму одну. Проходя мимо меня, он дотронулся до моего плеча и поблагодарил за помощь. Он заверил меня, что я прекрасно исполнила свою роль и моя помощь еще может им пригодиться. Затем и он присоединился к группе мужчин, обступивших Кена и теперь закидывавших сценариста вопросами.
Кен поднял руки, призвав всех к тишине. Он сообщил собравшимся, что имя демона – Йидра – показалось ему знакомым, когда он впервые услышал его, наблюдая за происходящим у Марджори из трейлера. Однако он не смог вспомнить, кто или что скрывается за этим словом, поэтому обратился к Google. Йидра оказалась мелким демоном из пантеона вселенной космологического хоррора писателя начала XX века Говарда Лавкрафта, в своих произведениях живописавшего мир, в котором господствуют так называемые безымянные Древние боги и всевозможные монстры с щупальцами из других измерений. Кен подчеркнул, что Йидра – чистый вымысел и что этот образ не встречается ни в иудео-христианской традиции, ни в языческих верованиях. Интересно, отметил Кен, что Лавкрафт представляет Йидру в виде соблазнительной женщины.
Доктор Навидсон заметил:
– Марджори говорила мужским голосом в тот момент, когда она, предположительно, была во власти Йидры.
Отец Уондерли сказал:
– Демон скрывает свою истинную личину. Так обычно бывает до самого конца.
– Почему она заявила, что вам все известно? Вы с ней обсуждали это, рассказывали ей что-то? – спросил папа. Он еще не начал кричать на Кена, но его голос достаточно гремел, чтобы отец Уондерли отреагировал:
– Спокойно, Джон.
– О чем вы? С наших первых интервью, когда мы только начинали с вами работать, я лишь обменивался любезностями, приветствиями и прощаниями с Марджори. Я подчеркну: я не знал имени демона. Мне самому пришлось искать в Интернете. Да, я большой фанат Лавкрафта как писателя. Но Йидра – столь незначительный персонаж, что я просто забыл о ней.
– Тогда как же она узнала, что вы фанат Лавкрафта? – В папиных словах явственно ощущалось желание распустить руки.
Отец Уондерли вставил:
– Боюсь, мы уже знаем страшный ответ на этот вопрос.
Кен пожал плечами:
– Да она скорее всего просто видела меня в футболке с принтом Лавкрафта/Мискатоникского университета.
Папа сказал:
– Маловероятно. Что поймет из этих изображений девочка в четырнадцать лет?
– Лавкрафт – довольно популярный писатель. Она вполне могла найти связь. Или пробила по Google надпись на моей футболке и так вышла на статьи о Лавкрафте и Йидре на Википедии. Не так уж и сложно, не думаю, что…
Барри похлопал Кена по плечу и покачал головой. Кен кивнул и, оставив разговоры о Марджори и Лавкрафте, заявил:
– Я возвращаюсь в трейлер. Буду там, если могу быть полезен.
Отец Уондерли, папа и доктор Навидсон собрались в плотный круг и зачастили словами, перебивая друг друга. Я не могла разобрать, кто из них что говорит. Однако вся троица была едина в мнении, что, исходя из полученных доказательств пределов ее возможностей, Марджори одержима демоном.
– …четырнадцатилетняя девочка просто не может знать то, о чем она говорила…
– …даже самые продвинутые семинаристы не знают такие детали…
– …название книги, на правильной латыни…
– …ссылки на Фрейда и вымышленного демона – плода воображения уже давно умершего писателя…
– …даже если допустить, что она все подглядела в компьютере…
– …она никоим образом не могла запомнить все это…
– …она не просто запомнила, она усвоила все знания…
– …к тому же, она предвидела, что ей нужно будет сказать в ходе нашего интервью…
– …верно…
– …не может девочка в этом возрасте выражаться так красноречиво…
– …без вариантов…
– …девочки не задают вопросы, которые она ставила…
Сквозь их голоса прорвался крик мамы:
– Марджори всегда была невероятно умной. Она конечно же может все то, в чем вы ей отказываете!
Папа сказал:
– Сара, мы вообще не говорим о том, умная она или нет. Дело не в этом. Не время сейчас…
Мама уже не слушала его. Она грубовато потащила меня за руку.
– Пойдем. На кухню. За мной. Сейчас.
Я проследовала за ней. Мне казалось, что мама плачет, но нет, ее переполняли не слезы, а ярость. Она злобно бубнила себе под нос. Стукнув дверцами шкафчиков, она налила себе бокал вина, а мне стакан молока. На мою просьбу подогреть молоко мама засунула стакан в микроволновку, громко хлопнув дверцей.
Мы уселись за стол с нашими напитками. Я поднесла молоко к губам. Оно было идеально теплым. Я наконец-то осмелилась задать вопрос:
– На кого ты злишься?
– На всё. На всех. В том числе и на себя.
– Извини.
– На тебя-то я не злюсь, малыш. Ты единственное исключение.
– А на Марджори злишься?
– Нет, на нее тоже не злюсь. Ей плохо, и она нуждается в помощи, но я не думаю, что эти люди в соседней комнате ей помогут. Я сама виновата в том, что уже не могу остановить все это. Мне изначально не нужно было этого допускать. Тяжело поверить во все происходящее. Каким образом мы дошли до этой точки? Камеры, сценаристы, продюсеры, протестующие, священники. Один бедлам. Я очень боялась, что мы теряем ее, и не знала, что делать… Мне хотелось верить. Мне хотелось поверить во все это. Хочется и сейчас.
Мама встретилась со мной взглядом.
– Пей молоко.
Я хотела сказать ей: все будет в порядке, Марджори рассказала мне обо всем, она притворяется, она будет прикидываться и во время экзорцизма в исполнении отца Уондерли, чтобы тот поверил в силу обряда. Но я промолчала. Не могу объяснить, что меня остановило. Ту осень я помню в мельчайших деталях (к тому же, если что-то забывается, у меня всегда есть уникальная возможность пересмотреть шесть эпизодов телешоу о моей семье). Иногда мне кажется, что я все еще та восьмилетняя девчонка, которая ждет от старшей сестры указаний к действию.
Маме я сказала:
– Я верю. Верь и ты. Как папа. Мне кажется, отец Уондерли сможет помочь. Сможет. Он вернет Марджори в норму.
Мама громко зарыдала. Я не поняла, что произошло, и только твердила «мама, мамочка» . Она отмахнулась от меня, когда я попробовала обнять ее и спросить, что случилось. Она не давала мне убрать руки от ее лица и только повторяла, чтобы я оставила ее в покое. На мой вопрос, что я сделала не так, мама сказала, чтобы я пошла к папе и священнику, у них же есть ответы на все вопросы. Я продолжала напирать со своими почему-почему-почему , пока она не взорвалась:
– Пошла на хрен от меня! – Стакан с вином полетел в стену.

Тем же вечером мы ввели новую процедуру отхода ко сну, которая была призвана не дать Марджори навредить себе и вернуть всем «покой в душе», как выразился папа. Я попыталась пошутить, изобразив, что собираюсь спать в душевой кабинке. Мою оригинальность никто не оценил.
Итак, новые правила: Марджори спит у себя с открытой дверью, папа – в родительской спальне, тоже с незапертой дверью. Мама спит со мной. Дверь я могла, на свое усмотрение, оставить открытой или закрытой. Я услышала, как, уже покидая наш дом, доктор Навидсон шепотом посоветовал папе оставить за мной решение по поводу моей двери, чтобы я ощущала контроль над ситуацией.
К тому моменту, когда меня отправили готовиться ко сну, мама допивала уже третий бокал вина. Зайдя к себе, я обнаружила, что мама уже в кровати, она не разделась, накрылась покрывалом прямо в одежде. Сказок на ночь в этот раз не было. Мама объяснила, что слишком устала, и попросила меня сразу ложиться спать. За свою грубость и брошенный в стену кухни бокал она не извинилась.
Я задержалась в дверном проеме, раздумывая, стоит ли оставить дверь открытой. Это был принципиальный момент, который заслуживал должного внимания. Я озвучила вслух мои мысли, больше для себя, чем для мамы:
– Если я закрою дверь, то мы не услышим, когда произойдет нечто, требующее нашего внимания. Но если я оставлю ее открытой, то в спальне будет слишком светло да еще и шумно. Спать будет некомфортно. Но мне хочется оставить дверь открытой, как у всех остальных. Но если я закрою дверь… – Я открывала и закрывала дверь, будто раздувала кузнечные меха. – …то мы можем проспать, и я опоздаю в школу. А если я оставлю ее открытой, то я, может быть, вообще не засну, не высплюсь и не смогу пойти в школу. Но если я закрою дверь…
– Мерри. Хватит. Выключай свет, и в кровать. Немедленно.
Я оставила дверь полуоткрытой – хороший компромиссный вариант. Я сняла очки и положила их на шкафчик. Перебравшись через маму, я улеглась в кровать. Мама лежала с краю, так что я была зажата между нею и стенкой. Она лежала спиной ко мне. Я смачно поцеловала ее в ухо:
– Спокойной ночи, Ухо. – Мама даже не повернула голову, только послала воздушный поцелуй в пустоту.
Я была на нервах, ворочалась, хихикала и издавала беспорядочные звуки. Я попыталась выровнять дыхание, чтобы заставить себя заснуть, но это не помогло. В качестве шутки положила свои ледяные пятки на мамины голые ноги. Она даже не шелохнулась и глухим голосом велела мне спать.
Я лежала, сложив руки на груди, и силилась вспомнить все подробности сказанного в комнате Марджори. Я понимала, что взрослые будут анализировать каждый кадр видео и начнут распознавать потаенный смысл в словах моей сестры. Для них каждое слово имело множество различных значений. Меня беспокоила мысль, что если взрослые поймут, что внутри Марджори не притаился демон, то шоу отменят, и наша семья снова будет на мели. Однако при воспоминаниях о царапинах на коже сестры и ее устрашающем виде я задавалась вопросом, можно ли быть одновременно одержимой демоном и прикидываться, что ты одержима демоном? Это предположение сменилось переживанием о том, как бы нечистая сила не забралась и в меня, и в моих родителей… И что мы тогда будем делать? Я проговаривала это слово на разный лад – демон , вертела его на кончике языка, пытаясь его распробовать, швыряла о зубы, проворачивала его у себя в голове до тех пор, пока согласные не превращались в кашу, и слово не теряло всякую узнаваемую форму, как то странное демоническое имя, которым нарекла себя Марджори.
Я проснулась посреди ночи. В комнате раздавался мамин громкий храп. Я сходила в ванную, хотя особой нужды в этом не было. Дверь в ванную я оставила открытой. От неожиданно гулкой струйки я смущенно хихикнула. Мой смех частично предназначался и всем тем, кому придется вслушиваться в это ночное журчание на записи с камер в коридоре.
Не помыв руки, я крадучись вышла из ванной и задержалась в коридоре. Было прохладно, несмотря на свист наших стареньких батарей и явственный запах отопления, в котором ощущалась прелая вонь пыли. Дверь папы оставалась открытой. Он спал на самом краю кровати, ближе к коридору. Его рот был широко открыт, губы смешно обвисли, как брыли у некоторых собак.
Открыта была и дверь Марджори. Подъем посреди ночи, чтобы сходить без всякой надобности в туалет, – самообман малолетних детей. Да, конечно же, я просто сходила в ванную, заглянуть к Марджори я и не собиралась.
Присматривая за спящим папой, я прошмыгнула в комнату сестры. Без очков все вокруг казалось несколько расплывчатым. Как и папа, Марджори лежала на боку, лицом к двери. Но в отличие от него она была ни в одном глазу.
– Слышала, как я сходила в ванную?
Марджори шепнула:
– Я всю ночь наблюдаю за папой. Беспокоит он меня. Мне кажется, что одержим именно он. Без дураков. У него дергается лицо, будто он испытывает страшную боль. Не находишь, что он в последнее время ведет себя несколько странно? Весь такой набожный и при этом постоянно злобный. Я боюсь. Мне кажется, что он подумывает совершить что-то ужасное, как в той истории о растущих существах, которую я тебе рассказывала.
Я пожала плечами. Я уже готова была расколоться и рассказать ей, что и мама тоже бешеная.
– Думаю, с ним все в порядке.
– Он больше часа читал Библию. Кажется, он перечитывал без конца один и тот же абзац. Страницы он не переворачивал.
– Марджори…
– Шшш.
Я позабыла, что нельзя говорить громко.
– Извини. Ты по-прежнему прикидываешься?
– А ты как думаешь?
– Да.
– Тогда так и есть. Не беспокойся ни о чем, мартышка.
– Зачем ты все это наговорила? Зачем расцарапала себя?
– Так было нужно. Чтобы они все поверили.
– Мама не верит тебе.
– Это она только говорит, что не верит, а на самом деле – верит, это очевидно. Когда она видит меня, она замирает, будто бы смотрит фильм ужасов.
– Болят ли твои раны?
Марджори ответила не сразу.
– Готовься. Будет только хуже. С мамой и папой все будет только ухудшаться. Но другого варианта у нас нет. Мы должны показать им.
– Показать что?
– Да, порезы болят. Но ничего страшного. Мне теперь придется сделать что-то еще более страшное. Иди спать. Они скоро проснутся.
Я на цыпочках вышла от нее, почти уверенная, что если буду достаточно юркой, то камера в коридоре не зафиксирует меня или просматривающий видео человек увидит только, как я повторно покидаю ванную.
Естественно, на следующее утро мне устроили крупный нагоняй. Кто-то (я всегда думала, что это Кен, но я его так и не спросила об этом) доложил о моих ночных хождениях папе, как только тот поднялся. Он обрушился на меня прямо за завтраком, когда я наполовину съела мою порцию шоколадных колечек. Папа впервые наорал на меня прямо на камеру. Это был серьезный разбор полетов. Папа возвышался надо мной с раскрасневшимся лицом и глазами, готовыми выскочить из орбит. Он долго допрашивал меня, выясняя, считаю ли я, что мы здесь все забавляемся и маемся дурью. Я рыдала и извинялась, пытаясь объяснить, что я просто забеспокоилась и пошла проведать Марджори. Мама, молча положив в тостер бейгл для Марджори, вышла покурить во двор. Папа допытывался, понимаю ли я вообще, зачем мы ввели новые ночные правила. Он добавил, что я не дурочка и во мне достаточно здравого смысла, чтобы разобраться во всей этой ситуации. От его слов я почувствовала себя абсолютно тупой.
Чтобы исключить любые недопонимания, мне было запрещено вообще заходить к Марджори и оставаться с ней наедине до дальнейших указаний. В противном случае я была бы вынуждена распрощаться с «Йети» и «Речными монстрами».

Глава 20

Разумеется, третий и четвертый эпизоды были основаны на материалах той самой ночи в комнате Марджори.
Интервью Марджори в присутствии доктора Навидсона показали с двух различных ракурсов. Видео замедлили, чтобы сфокусироваться на выражении лица и жестах Марджори. На отметке 12:37 в интервью, когда сестра впервые называет себя «мы», был кадр, когда ее зрачки озарились красным цветом, как будто ее сфотографировали камерой со вспышкой (это изображение зафиксировали обе камеры). На шоу позвали двух фотоэкспертов, которые проанализировали материал и не смогли дать объяснения, почему в кадре проявился такой эффект красных глаз. В замедленной съемке также сделали акцент на игру теней на стене за Марджори, по ее правой руке, то есть слева с точки зрения зрителей. В трех отдельных случаях на стене появлялись колышущиеся длинные тени цилиндрической формы. Снова обратились к экспертам, которые вновь не смогли пояснить, что произошло с материалом. Они, хоть и не пришли к общему выводу, однако сразу же исключили применение программы Photoshop, монтажа и других трюков для манипуляции с видео.
Специалисты по звуку и голосам внимательно изучили запись речи Марджори, выделив места, где ее голос менялся. Они проанализировали речевые особенности и звуковые волны каждого нового голоса и оценили эмоциональное состояние Марджори, используя технологию многоуровневого анализа голоса. Один из экспертов даже заявил, что голоса Марджори имели принципиально различную биометрию (то есть должны были исходить от людей с разным анатомическим строением, а именно размерами рта и горла, а также различными поведенческими, региональными и речевыми особенностями) и не могли принадлежать одному и тому же человеку.
Каждое слово Марджори и каждый упомянутый ею источник тщательно проверили. Исследовательская команда также уделила немало внимания и ее заявлениям о совершении папой римским экзорцизма на Площади Святого Петра. Был показан клип, где Его Святейшество Франциск возложил руки на сидящего в кресле-каталке человека, который немедленно начал биться в конвульсиях, а затем осел под аккомпанемент молитвы Папы Римского. В шоу огласили и официальное письменное заявление Ватикана – не содержащее опровержения опровержение информации о публичном экзорцизме с участием Франциска. Приводились цитаты из книги Франциска «О небесном и о земном», написанную в его бытность архиепископом, особенно из Главы 2 («О дьяволе»), в которой содержались зловещие предупреждения о Сатане и его тлетворном влиянии. Краткое интервью с архиепископом Мадрида, полученное через стороннюю организацию, подтвердило, что последний в самом деле обращался с просьбой к Ватикану подготовить большее число священников-экзорцистов.
Шоу представило кратенькую биографию писателя Говарда Лавкрафта с отсылками к его богатому наследию и недавно обозначившийся интерес к его идеям и воздействию на массовую культуру и литературу (упоминалось, что новенький сборник его произведений вышел в издательстве The Library of America). Продюсеры пояснили, кто такие Древние боги, описали систему верований Ктулху и рассказали, как Йидра вписывается в общий пантеон. Они также предприняли попытку прояснить, как Йидра соотносится с историческими образами демонов и злых духов, дошедшими до нас из фольклора и религии.
В перерывах между препарированием интервью Марджори они пустили нарезку из бесед с присутствовавшими. Много фрагментов мыслей мамы и папы. Папу неизменно снимали при хорошем освещении, обычно на заднем крыльце. Он стоял прямо, с выпяченной вперед грудью, уверенный, готовый к любым действиям. В этих клипах он мало похож на себя, во всяком случае, не слишком напоминает того человека, каким он запомнился мне. В глазах у него играли солнечные лучики. Слишком широкая улыбка во все зубы. Даже его голос мне казался незнакомым. Он не говорил в камеру, он ораторствовал о том, что наша семья со всем справится. Он в экстазе вплетал в свою речь цитаты из Библии и «Да благословит Бог нашу семью» при любой возможности.
А вот интервью с мамой снимали на затемненной кухне оттенка сепии, в неизменных клубах дыма сигарет, витающих над пепельницей. Маму изображали в роли скептика нашей семьи, и она в самом деле была настроена именно так. Однако при этом ее представляли как женщину на грани нервного срыва. Да, она в самом деле была на пределе, но то же самое можно было сказать и о нашем папе. Я уверена, что продюсеры «творчески» подошли к редактированию маминых интервью. По версии шоу она была человеком, упрямо не желавшим признавать очевидное. Такова была реальность в нашем реалити-шоу. Закадровый голос интервьюера то и дело просил маму объяснить тени на стене, красные глаза Марджори или ее слова (к папе с такими вопросами не обращались, а если и обращались – в эфир его ответы не попали). Маме только и оставалось, что, пожимая плечами, ерзать на стуле и неуверенно твердить «Я не знаю», «не уверена».
Интервью с доктором Навидсоном было записано где-то в нашем доме. Но даже сейчас я не понимаю, где оно проходило, потому что он был снят на фоне некой белой стены (кухня? гостиная? один из коридоров? лестница? спальня для гостей?), и его голова заполняла весь экран. На видео Навидсон запинался, выглядел неуверенным, видно было, что в кадре ему очень некомфортно. Он отказался давать подробные комментарии, сославшись на врачебную тайну, однако признал, что он рекомендовал епископу обратить внимание на необычный случай Марджори, которому невозможно дать научное объяснение.
В шоу показали и ознакомительное интервью с примостившимся на скамье у себя в церкви отцом Уондерли. Он рассказывал о своем опыте в качестве иезуита, обучении в Колледже Святого Креста, а заодно с любовью поведал о своем псе Майло, помеси кокер-спаниеля, который жил с ним при церкви уже шестнадцать лет. Интервьюер из-за кадра поинтересовался, может ли священник поделиться со зрителями каким-нибудь анекдотом. Отец Уондерли выглядел искренне смущенным и признался, что не особо силен в юморе, но все же рассказал:
– Знаете ли вы, что и дьяволу приходится нелегко в текущей экономической ситуации? Расплата за грехи подскочила на десять процентов.
В одном из своих интервью, в котором отец Уондерли делится реакцией на происходящее (оно состоялось в холле, он стоит перед лестницей, сзади и справа от него через окна в помещение пробивается естественный свет) священник был более откровенен, чем доктор Навидсон, и назвал причины, заставившие его поверить в одержимость Марджори злым духом.
Продюсеры даже умудрились вставить в шоу интервью с одним из протестующих, собравшихся у нашего дома. Вышло это всем нам боком в конечном счете. Предположу, Барри и его команда понимали, что присутствие в кадре чудика с плакатом привлечет к нам внимание еще большего числа протестующих, которые обеспечат нам отличную (бесплатную!) рекламу. Впрочем, хотя Барри и был исключительно скользким типом, которому было наплевать на благополучие моей семьи, не думаю, что он ожидал увидеть появившееся вскоре прямо у нас на крыльце целое скопище представителей печально известных враждебностью ко всем и вся баптистских организаций.
Что касается меня, в шоу попало только одно интервью с моим участием, да и то короткое. Кен был за кадром и задавал мне вопросы. Я сидела у себя на кровати. Во время съемок, которые пришлись на особо паршивый день в школе, мы проговорили почти час, в основном о том, что произошло накануне в комнате Марджори. Кен расспрашивал меня и о жизни под прицелом камер, а также и обо мне в целом. Но в эфир вышли только три пары вопросов и ответов. Их вставили в конец четвертого эпизода.
Кен:
– Ты любишь сестру?
Я:
– Конечно. Очень люблю. Она моя лучшая подруга. Я хочу быть такой же, как она, когда вырасту. Я готова на что угодно ради нее.
Кен:
– Тебя испугал вид сестры, когда отец Уондерли и доктор Навидсон задавали ей вопросы прошлой ночью?
Я (после долгой паузы, за время которой я успела поменять положение на кровати, скрестив ноги, как нас учили в считалке: «Нога на ногу, крест на крест»):
– Немного испугал. Но я не боюсь Марджори. Я боюсь того, что, как объяснил отец Уондерли, происходит с ней.
Кен:
– Что тебя сильнее всего испугало?
Я:
– …царапины у нее на теле. У меня в голове не укладывается, что она способна такое сотворить с собой.

Два эпизода телешоу были заполнены до предела контентом, снятым в ту ночь или имеющим отношение к той ночи. У телевизионщиков просто не было других вариантов.
Через два дня после событий в комнате Марджори отец Уондерли сообщил нам, что епископ, возглавляющий 64 прихода на юге округа Эссекс, входивших в северную часть Архиепархии Бостона, дал разрешение и благословил на совершение экзорцизма над Марджори. После краткой дискуссии с Барри отец Уондерли заявил, что ему потребуется восемь дней на подготовку. Ни у кого не возникло возражений.
На протяжении этих восьми дней обстановка за пределами нашего дома все больше накалялась. Походы в школу стали невыносимыми. Ребята в открытую цеплялись ко мне. Учителя и руководство школы были серьезно озабочены происходящим, поскольку недавно принятые штатом Массачусетс законы возлагали на школу значительную юридическую ответственность, если случаи агрессивного поведения учащихся не были официально преданы гласности. Маму постоянно вызывали в школу. Взрослые, по всей видимости, не знали, что делать в этой ситуации, однако мама не собиралась оставлять меня дома. Что я знаю точно: паренек, который обзывал меня «Сестрой Сатаны» и три дня подряд до синяков щипал меня за руки, пару дней не приходил в школу, а когда он вернулся на занятия, ему было запрещено приближаться ко мне.
Марджори к тому времени вообще не ходила в школу. Группа ее бывших одноклассников завела аккаунт в «Инстаграме» под ее именем, куда они постили кадры из шоу с Марджори и играющей ее актрисой. Многие годы спустя я обнаружила, что картинки были снабжены пошлыми или даже открыто скабрёзными подписями. В частности, сцену мастурбации в коридоре актрисы-Марджори подписали следующим образом: «Тверкни для Сатаны! Трахни меня в зад, Иисусе!». Создатель аккаунта и еще пятеро учащихся были отстранены от занятий на неделю.
Несмотря на холодный ноябрь, число протестующих перед нашим домом продолжало расти, пока дорога не стала практически непроезжей. У нашего дома выставили двух полицейских, которые должны были пресекать вторжение протестующих на наш участок, а также не допускать контактов с нашей семьей и телевизионщиками. Полиции приходилось ежедневно менять желтую ленту и пробивать дорогу сквозь толпу, чтобы обеспечить свободный проезд.
Мама оформила в своем банке отпуск. Со мной она об этом не говорила, но я подслушала, как они с папой обсуждали, что инициатива исходила от банка. За продуктами мама ездила в соседние городки, которые находились минимум в тридцати минутах езды от нас. Вечерами она висела на телефоне, общаясь со своими родителями, проживавшими в Калифорнии (наши единственные живые бабушка и дедушка). Им было непонятно, для чего мы затеяли все это шоу. Мама сказала, что, когда все закончится, мы, возможно, съездим к бабушке и дедушке. Я обрадовалась:
– Ура! Надолго?
Она сказала:
– Я… Не знаю. Возможно, надолго.
Папа почти каждое утро отсиживал по две службы в приходе отца Уондерли. Судя по всему, он даже принимал непосредственное участие в обрядах как евхаристический служитель. Мне он заявлял, что это лучший способ начать день. Помню, он говорил, что «когда я хожу туда, меня переполняет чувство надежды; молитвы и поддержка прихожан придают сил – как солнце подпитывает прекрасный цветок подсолнуха». Мне хотелось сказать ему, что все происходящее вообще никак не связано с ним, но в конце концов я смалодушничала. Большую часть дня папа переругивался с протестующими и угрожал им. С каждым днем он производил все более устрашающее впечатление.
В то время как наше общественное положение продолжало ухудшаться, внутри дома установилось относительное спокойствие. Теперь, когда определилась точная дата проведения экзорцизма, симптомы странного поведения Марджори вдруг пошли на убыль. Она практически не общалась с нами и большую часть времени сидела в наушниках. Временами я находила ее разговаривающей с самой собой и смеющейся без причины. Впрочем, она по собственной воле покидала спальню и ужинала с нами на кухне.
Семь дней подряд в доме вообще не происходило ничего драматичного или заслуживающего показа в телешоу. Я это понимала по тому, как Барри всю неделю бродил из комнаты в комнату, словно ожидая натолкнуться на испражняющихся по углам демонов, обнаружить кровоточащие стены или какое-то другое развлечение в этом роде. Но удача оставила его. Он срывался на членов своей команды, в особенности на Кена, которому он как-то заявил: «Надо что-то придумать. Нам нужно снять хоть что-то» .
Этим хоть что-то  в конечном счете оказалась сцена просмотра телевизора после семейного ужина накануне дня экзорцизма. Мы все сидели в гостиной. Папа включил программу про специалиста по выживанию, которого сбросили в непролазную глушь на десять дней. Его диета состояла из смолы деревьев, букашек и грызунов. В том эпизоде этот парень был где-то далеко в таежном лесу. Я смотрела телевизор в полглаза. Я делала сальто по всей комнате и отрабатывала кувырки вперед на диване. Папу я просила оценивать мои сальто по системе палец вверх/палец вниз. Мама просила меня остановиться, но ее просьба прозвучала вяло, поэтому я продолжала свою разминку. Все равно мама была не с нами: она уткнулась носом в свой смартфон.
Спустившаяся к нам Марджори проговорила:
– Привет. Можно я с вами посмотрю телевизор?
Мы наперебой пролепетали наши «да», «конечно» и «проходи». Марджори плюхнулась на пол перед телевизором. Она улеглась на живот, положив голову на руки. Мы все смотрели за тем, как она смотрит телевизор. В комнате установилась странная атмосфера: мы нервничали по поводу того, что что-то может произойти, но тем не менее были рады, что Марджори с нами.
Неожиданно в холле показались Барри и Кен. С обеих сторон гостиной на нас было нацелено по камере. Барри заявил, что он хочет снять общую сцену со всеми нами, чтобы показать, как мы пытаемся продолжать жить обычной семейной жизнью. Именно так он и сформулировал свое пожелание: «обычной семейной жизнью». Он пошептался с Кеном, почитав заодно пометки в его блокноте, и начал нами руководить:
– Так, почему бы вам не поговорить о том, что вы сейчас смотрите?
Мы переглянулись, неуверенные, о чем именно стоит говорить. Мама сказала:
– Глупо все это.
У папы на лице промелькнула вспышка ярости. Он немедленно шикнул на нее.
– Да ладно. Что нам трудно что ли? Разве так сложно изобразить, что мы семья?
Мама была только рада ответить любезностью на любезность.
– Хорошо. Девочки, возьмемся за руки и пойдем хороводом вокруг папочки. Запевайте что-нибудь веселенькое.
Я быстро соскочила с подлокотника дивана. Соскок получился громким.
– Папа! Папа! Твоя оценка! Ты обещал, что будешь оценивать каждый мой прыжок.
Я надеялась, что своим гвалтом заглушила очередную надвигающуюся ссору.
Папа поднял палец кверху и пробурчал:
– Зачет. – Но мое сальто не вызвало в нем искреннего ликования.
Желая пресечь возобновление спора, я ткнула в телевизор:
– Может они наконец-то набредут на йети.
Марджори сказала:
– Это не шоу о йети, мартышка.
Мы были одновременно и рады, и в шоке, что Марджори так буднично заговорила с нами. Барри жестом приказал операторам снимать. Он надеялся, что кто-то из нас ответит, и беседа не затухнет.
Папа подхватил разговор:
– Да. Это… Шоу называется «Выживальщик».
Я продолжила:
– Да я знаю. Но он слишком глубоко забрался в лес один-одинешенек, а ведь именно там обитают йети. Может быть этому парню удастся встретить одного из них.
– Гмм. Сомневаюсь, милая. – Папа заметно переигрывал. На его лице проступила такая фальшивая улыбка, что казалось будто она вызывает у него боль.
Я заметила:
– Думаю, он все-таки услышал йети, просто не понял, что это йети, ведь он в них не разбирается. – Фразу я сопроводила колесом на одной руке.
Папа вставил:
– Да во всем он разбирается.
– Нет, в йети он не специалист. – Я взглянула в сторону Барри и Кена, ожидая от них какого-то сигнала одобрения, знака, что мы делаем все, что надо, как надо.
Разговор прервался. Барри обронил:
– А что думает Сара? Этот парень эксперт в йети?
Мама встрепенулась:
– Что? Ой, простите. – Положив телефон на тумбочку, она скрестила руки на груди. – Никакой он не специалист по йети. Он самый обычный, как это называется, выживальщик.
Я сказала:
– Это прямо псевдоним для супергероя. Ему не хватает плаща.
Мама выдавила грустную улыбку, будто только что вспомнила, что все это время я здесь с ними.
– Без плаща! – Она процитировала персонажа из столь любимой мной «Суперсемейки».
Марджори сразу же вставила:
– Плащ из мха и хвороста. – Она говорила неразборчиво, но это был не странный и страшный говор одержимого, а ее обычное бормотание, в котором читался крайне умеренный интерес к теме обсуждения. И я, и мама услышали ее. Мама даже рассмеялась.
Марджори добавила:
– А заодно и тесное трико из беличьих шкурок.
Мама закончила мысль:
– Самое место для пары орешков.
Я выкрикнула:
– Мама! – Все, кроме папы, засмеялись.
В комнате вновь стало тихо. Барри и Кен перешептывались и сверялись со своими записями. Я оперлась на подлокотник дивана, будто тот был гимнастическим конем, и то и дело вставала на цыпочки и опускалась на стопы. Мы понаблюдали за тем, как выживальщик строит себе убежище и расставляет ловушки для мелких животных.
Я скривилась:
– Ой, он что в самом деле хочет размозжить головы зверушкам этими камнями? Противно, не хочу дальше смотреть. Переключите на что-нибудь другое.
Марджори повернулась ко мне с одним закрытым глазом и посмотрела на меня через пальцы.
– Где там твоя головушка? – Она соединила большой и указательный пальцы. – Хлюп-хлюп-хлюп…
Изобразив предсмертный вскрик, я повалилась на диван, размахивая ногами, и уткнулась головой прямо папе в колени.
Тот вскрикнул:
– Достали! – Папа спихнул меня со своих коленей на диван. – Ты мне попала прямо по… – Бросив взгляд на камеры, он умолк.
Марджори завершила его мысль:
– Прямо в самое трико. – Она захихикала. Засмеялась и я. Мама присоединилась к нам.
Кен предложил нам поискать среди наших DVD что-нибудь интересное для всех нас. Что-нибудь смешное, о чем можно было бы поговорить. Я крикнула: «Суперсемейка!» Однако Марджори забраковала мое предложение. Мама подошла к шкафчику и начала разбирать нашу скудную киноколлекцию. Она зачитывала названия фильмов, но ни одна из кинокартин не была одобрена. Не получалось договориться.
– Все, хватит. Джон, переключи просто на что-нибудь, что мы все вместе сможем посмотреть.
Я предложила:
– «Губка Боб».
– Нет…
Папа переключил на хоккей, но под наше нытье вернулся к «Выживальщику».
Марджори начала приподниматься с пола.
Папа спросил:
– Куда ты собралась?
– К себе? Можно?
– Да, хорошо. Ты… нормально себя чувствуешь?
Ответа от Марджори не последовало.
Я спросила:
– Если Марджори идет к себе, можно поставить «Суперсемейку»? Кен, присоединяйся.
Барри вошел в комнату. Он поднял руки, как регулировщик на перекрестке.
– Все идет отлично. Марджори, если ты себя чувствуешь хорошо – удели нам, пожалуйста, еще несколько минут. Ты нас очень выручишь.
Губы Марджори двигались, но без слов. Я не знала, что сейчас будет. Тем сильнее было мое удивление, когда она послушно уселась снова на пол.
Барри заявил:
– Прекрасно. – Он хлопнул в ладоши. – Почему бы вам не поговорить о том, что будет завтра?
Мама спросила:
– И о чем тут говорить?
– Да говорите о чем угодно. Что вы чувствуете: волнение, воодушевление, облегчение? Мы же здесь все именно из-за завтрашнего дня. Что вы хотите сказать друг другу, или на камеру, всем телезрителям? Говорите все, что вздумается, ну хоть что-нибудь.
Кен мягко схватил Барри за руку и попросил его не давить, после чего вывел его в холл.
Мама сказала:
– Извольте. Вот, что я хочу сказать: «Пошел на хрен, Барри». Я ясно выражаюсь? Может быть повторить прямо в микрофон для тех, кто не понял? – У нее раскраснелось лицо, она крепко сжала губы, чтобы не оскалиться.
Барри прокомментировал:
– Не надо. Думаю, мы уловили, спасибо вам.
Папа сидел, обхватив голову руками. Все его тело подалось вперед, будто кто-то откачал из него весь воздух.
– Завтра. Завтра на нас снизойдет Божья благодать. Как и каждый день. – Когда он поднял голову, его глаза были закрыты. Он еле слышно нашептывал молитву.
Мама буркнула:
– Пусть завтра благодать снизойдет на Марджори. Что будет в остальные дни – без разницы.
Тут Марджори встала, выключила телевизор, подошла к маме и села к ней на колени. Марджори уже была ростом с маму, и они идеально дополняли друг друга, будто кто-то скопировал мамин образ через кальку. Мама обняла Марджори за талию.
Марджори сказала:
– Можно я вам расскажу, как это бывает… когда я не я?
Ответила мама:
– Да, конечно.
Марджори притихла на какое-то время. Мне начало казаться, что она ничего нам не расскажет, но тут она снова заговорила.
– Я проснулась посреди этой ночи. Мне нужно было сходить в туалет. В ванной я почувствовала, что меня что-то сжигает изнутри, будто моя температура подскочила на тысячу градусов. Я открыла окошечко у раковины и вскарабкалась на подоконник. На это ушло много времени, я еле-еле протиснулась через раму и чуть не выпала наружу. Я пыталась позвать на помощь, но рот не открывался. Было тяжело дышать. Все внутри меня начало утекать вниз, будто кто-то отключил во мне звук. Я чувствовала, что умираю, что именно так люди встречают смерть и хуже всего то, что это страшное чувство будет со мной вечность, оно навсегда так и останется где-то на донышке. Вот и все. Я выкарабкалась из рамы и вернулась к себе. Надела наушники и улеглась спать. Но чувство предсмертной агонии так и не оставляет меня.
– Звучит страшно, Марджори. – Мамины слова тонули в воздухе, как в зыбучем песке.
Марджори сказала:
– Я хочу попросить вас об одолжении. Останьтесь завтра со мной, когда все это будет происходить? Я хочу, чтобы вы были со мной. – Ее голос звучал испуганно, казалось, она вот-вот расплачется. В комнате было очень тихо, так что было слышно даже жужжание камер.
Мама ответила:
– Мы, конечно, будем с тобой. Папа и я тебя очень любим и будем с тобою всегда.
Папа пробормотал что-то по поводу того, что Бог тоже любит ее.
Марджори продолжила:
– Спасибо. Только Мерри тоже должна быть там.
Папа сказал:
– Я не думаю, что это хорошая идея. Мы с мамой подумывали отправить ее на ночь в тетушке Эрин. Правда же, Сара?
Я впервые услышала о планах родителей на мой счет.
Марджори проговорила:
– Так нельзя делать. Не пойдет. Если Мерри здесь не будет… – Она остановилась и повторила: – Если Мерри здесь не будет, кто-нибудь пострадает. Сильно пострадает. Этот человек будет ощущать все то же, что чувствовала я прошлой ночью, отныне и во веки веков.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду вот что: я не знаю, кто именно пострадает, но точно знаю, что экзорцизм не сработает, а кому-то сильно не поздоровится. Поэтому нам нужна Мерри.
Папа поднялся и в два шага оказался рядом с Марджори, нависнув над ней, как огромное дерево.
– Кто это говорит – демон?
– Нет. Это я советую.
– Откуда ты знаешь, что подобное произойдет?
– Я уже объясняла. Я просто знаю это. Все эти мысли и образы рождаются у меня в голове.
Папа начал сильно тереть лицо, будто хотел стянуть его. Он устремил взгляд в потолок.
– Как бы я хотел, чтобы отец Уондерли был сейчас с нами. Он много раз мне говорил, что нельзя верить ее словам, потому что демон будет вводить нас в заблуждение. – Он опустил взгляд на Марджори. – Солнышко, прости, я не уверен, чему я должен верить.
Марджори заметила:
– Но ведь отец Уондерли, Барри и все остальные в последний раз настаивали на присутствии Мерри в комнате. В чем разница? На мой взгляд, они захотят, чтобы Мерри снова была со всеми. От этого же выиграет телепередача.
Папа пробормотал:
– У них были на то свои причины.
Марджори захохотала.
– Ах, так они все же хотели , чтобы она присутствовала при этом? Я только строила догадки. Почему же тогда они притащили ее туда? Чтобы я ощущала любовь и поддержку от Мерри? – Марджори вырвалась из объятий мамы и соскочила с ее коленей. Она зашла за кресло мамы и завернулась в белое кружево оконной занавески. Марджори закрутила себя в тканый кокон. Сцена напоминала ту ночь в картонном домике, когда она закуталась в мое одеяло. Только через занавеску в гостиной все-таки проглядывал контур лица сестры, пускай черты лица и были скрыты.
Папа сказал:
– Марджори, прекрати. Вылезай.
Мама не двинулась с места. Когда она заговорила, она будто бы направляла свои слова в центр комнаты.
– Да, мы уже переговорили с отцом Уондерли и Барри по поводу завтрашнего дня, но мне наплевать на их слова и пожелания. Я не хочу, чтобы Мерри присутствовала при экзорцизме. Я не хочу, чтобы она видела, что с тобой происходит. Я не хочу, чтобы она видела, через что тебя вынуждают пройти. Я не хочу, чтобы она увидела тебя такой, Марджори. Я беспокоюсь о том, как влияет все происходящее и на тебя, и на Мерри.
Все еще завернутая в занавеску Марджори произнесла:
– Это поможет мне, мама, и всей нашей семье. Сама убедишься в этом. Но только если Мерри будет там. Если ее не будет, я не буду с вами заодно. Я не буду следовать вашим указаниям и не буду делать то, о чем вы меня попросите. Я закрою глаза и заткну уши, когда отец Уондерли начнет обряд. Я разденусь догола, чтобы вы не могли снимать меня. Если это не сработает – я уничтожу камеры. Всем придется плохо.
– Марджори… – Папин голос становился громче.
Марджори прислонилась к стене рядом с окном.
– Если привяжите меня к кровати – буду орать, кричать, материться и произносить такие богохульства, что отцу Уондерли придется обойтись без звука. И затем кто-то пострадает.
Папа начал грубо выдергивать Марджори из занавески, взывая к нечистой силе. Начала вопить и мама, она просила его остановиться, кричала, что он делает Марджори больно. Мама ухватилась за руку папы и попробовала оттащить его в сторону. Он взревел и вырвал руку из ее хватки. Мама продолжала сопротивляться. Она била его, царапая ему руки. К родителям подбежали Барри и Кен и попытались их разнять.
Как бы это банально ни звучало, я помню эту сцену словно в режиме замедленной съемки. Моя жизнь как видеозапись, которую я постоянно замедляю и хладнокровно препарирую. А может быть, моей оперативной памяти не хватает на обработку всей этой информации, поэтому, чтобы не сломаться окончательно, мне приходится все искусственно замедлять.
Четверо силящихся перекричать друг друга взрослых толкались на одном месте, а рядом с ними вокруг Марджори колыхалась занавеска, как раздуваемые ветром языки пламени. Сестра скалилась через тонкую кружевную ткань. Наконец, занавеску стащили с ее лица. Ткань полностью сорвали с окна.
Марджори кричала:
– Да послушайте меня! Я пытаюсь спасти вас всех, хотя и не уверена, что получится. Мерри будет мне в помощь!
Все это время я твердила, что хочу присутствовать при экзорцизме, но никто меня не слушал. Наконец, во мне что-то надломилось, и я зарыдала, умоляя всех остановиться. Плач вскоре сменился истошным воплем, и я уже не могла остановиться.
Взрослые наконец-то услышали меня и прекратили свою возню. Я задыхалась от слез. Мама кричала мне, чтобы я перестала, и что со мной все в порядке. Папа плакал и извинялся. Марджори с отсутствующим взглядом уселась на пол и запихнула себе в рот кончик занавески. Барри и Кен отступили за камеры, обратно в холл.
Мама взяла меня на руки и убежала со мной в ванную. Там она посадила меня на унитаз и попросила наклонить голову. Мама смочила холодной водой полотенчико и положила его мне на затылок. Из гостиной раздавалась молитва папы. Он нечленораздельно, очень быстро бормотал слова, проглатывал пропуски между словами и окончания предложений, так что я не могла ничего разобрать. Слова стекали по моей спине вместе с каплями холодной воды.

Глава 21

В утро дня экзорцизма я не пошла в школу. О том, что меня оставляют дома, я узнала в самый последний момент. Меня никто не предупредил. Никто не спросил меня, хочу ли я остаться. Даже если бы я хотела пойти в школу, меня все равно не подняли вовремя.
Когда я проснулась, было больше девяти часов утра. Сначала я разнервничалась. Мне показалось, что я всех подвела. Но в моей кровати все еще спала мама. Она даже не шелохнулась, когда я осторожно выбралась из кровати и выскочила из комнаты прямо в трениках и толстовке.
Марджори спала у себя, спиной к двери. Я заглянула и в родительскую спальню. Папы там не было. Я сходила на террасу и приподняла черную ткань на окне, чтобы посмотреть на передний двор дома. Папиной машины не было.
Я спустилась вниз позавтракать и обнаружила там Кена, сидящего в одиночестве на кухне с чашкой кофе, ноутбуком и записной книжкой.
Он поприветствовал меня:
– Доброе утро, Мерри.
– Привет.
– Помочь тебе чем-то? Может быть приготовить тебе что-нибудь?
– Нет. – Я изобразила, что зла на него, хотя я не была уверена, по какой причине могла бы злиться на Кена. Я приготовила себе миску колечек с фруктовым вкусом, умудрившись расплескать молоко, но я сама прибралась за собой. Я села напротив Кена и начала хрустеть своим завтраком.
– Сегодня прогуливаем?
– Да. Сегодня же важный день.
– Понятно. Будь осторожна, ладно?
– Ты будешь с нами завтра? После всего?
– Не знаю. Зависит от многого.
– От чего?
– От того, как все сегодня пройдет. Я, правда, ничего не знаю о наших последующих действиях. Барри прямо сейчас на встрече с представителями продакшн-компании и телесети. Я предположу, что завтра мы еще будем здесь. Но мы никогда не можем быть уверены в завтрашнем дне. Вполне возможно, что завтра мы уедем и вернемся через несколько недель, чтобы доснять интервью и прочее.
– Но ты же сценарист. Впиши в сценарий, что ты останешься с нами еще на несколько дней.
Кен заметил:
– Писатели могут лишь мечтать о такой власти над миром.
Я покончила с завтраком и налила себе стакан апельсинового сока. Я пила, наблюдая за Кеном, который читал что-то на ноутбуке и делал пометки. Я заявила:
– Пойду поиграю в футбол. – Я не спросила, хочет ли он ко мне присоединиться, а он не спросил, хочу ли я, чтобы он составил мне компанию.
Пока я завязывала шнурки своих кроссовок, Кен собирал свои вещи. Он заметил:
– На улице очень холодно. Не думаю, что толстовки будет достаточно.
Я пожала плечами и все равно отправилась на улицу со своим мячом.
Кен был прав. На улице был такой дубак! Мячик быстро стал каменным, пинать его не доставляло особого удовольствия. К тому же подмороженные влажные листья все время прилипали к мячу. Мама и папа так и не собрали листья во дворе. Мама объясняла это их крайней занятостью, папа – тем, что так дом смотрелся куда более кинематографично (съемки на фоне мрачной осени, достойной Новой Англии). Услышав папины сентенции, все присутствующие, включая снимающего нас оператора, закатили глаза.
Возвращаться в дом мне не хотелось. Там пришлось бы признаваться Кену, что он был прав по поводу слишком холодной погоды. Поэтому я осталась во дворе, прокладывая дорогу сквозь горы листьев, пока у меня не обветрились щеки, а ноги не промокли насквозь и превратились в бесчувственные отростки, зажатые в моих кроссовках.
Пока я гоняла в футбол в моем самоназначенном Гулаге, со стороны переднего двора раздавался нарастающий хор голосов. Я была уверена, что это были протестующие. Мы уже воспринимали их как нечто само собой разумеющееся, как обои на стенах, которые замечаешь только в том случае, если настойчиво всматриваешься в их узор. Ледяной футбол мне надоел, и я направилась к переднему двору, чтобы посмотреть, что происходит с нашими «обоями».
По всей видимости, папа только что подъехал к дому. Его машина стояла наискосок, со все еще включенным двигателем, дверь со стороны водителя была распахнута настежь. Он орал и показывал пальцем в сторону протестующих. Перед ним стояли двое полицейских, которые, кажется, физически удерживали папу.
Как выброшенный на сушу кит, на улице перед нашим домом выжидал белый микроавтобус, который окружала новая группа протестующих. Новоприбывшие отличались от обычных манифестантов, которые были явно не рады соседству. В руках членов новой группы были яркие флюоресцентные плакаты ядовито-желтого и зеленого цветов, из-за чего казалось, что кто-то нацепил на плакатные щиты крашеные футболки, по иронии, позаимствованные у миролюбивых хиппи. Однако крупный черный текст на плакатах сразу же разбивал иллюзию: БОГ НЕНАВИДИТ ПИДОРОВ. ГОРИТЕ В АДУ. БОГ НЕНАВИДИТ КАТОЛИЧЕСКИХ СВЯЩЕННИКОВ-ПИДОРОВ. БОГ ВАС НЕНАВИДИТ. ГОСПОДЬ НЕНАВИДИТ МАРДЖОРИ БАРРЕТТ.
Не думаю, что я знала значение слово пидор  в то время. Мне даже стало дурно от созерцания того, что, как я понимала, мне не следовало видеть.
Новые протестующие были по большей части мужчинами, но в их рядах были и женщины, и даже девочка моего возраста, которая радостно размахивала плакатом с надписью ВАМ МЕСТО В АДУ. Меня подмывало крикнуть им, что Марджори – моя сестра и что ее невозможно ненавидеть. В голове не укладывалось, как можно было ее ненавидеть только за то, что, со слов мамы, она была нездорова.
Мне не хватило храбрости прокричать это все новым жутковатым протестующим. Вместо этого я побежала ко входной двери.
Со стороны толпы раздался гвалт злобных выкриков. Мне показалось, что протестующие заметили мое отступление и гонятся за мной. Взбираясь по кирпичным ступенькам, я споткнулась, и меня развернуло на 180 градусов. Я плюхнулась попой на крыльцо. Я ожидала увидеть на лужайке устремляющихся ко мне новых манифестантов с плакатами наперевес, оскаленными зубами и вытянутыми руками. Но бешеный гам был вызван не мной, а папой.
Папа пробился через кольцо новых протестующих и рвал все плакаты с именем Марджори, до которых ему удавалось дотянуться. Я поддержала его:
– Давай, папа!
Полицейские уже затесались в толпу, но они отставали от папы на несколько шагов. Один из манифестантов спрятал свой плакат за спину, чтобы оставить его в сохранности, и выкрикнул что-то папе. Слов я не услышала, но я видела, как двигались его губы, и папину вызывающую улыбку Что, слабо?  на его физиономии.
Папа взорвался. Он плюнул в лицо протестующему и обрушился на того с воплями, ругательствами и размашистыми ударами и пинками. Манифестант не дал отпор, а присел и прикрылся. Толпа быстро расступилась. Казалось, все достали свои смартфоны и начали снимать развернувшуюся сцену. Одностороннее столкновение сопровождали смех, одобрительные восклицания и провокационные возгласы. Полицейские наконец добрались до папы и обхватили его за грудь и спину. Папа полностью утратил контроль над собой. Он кричал и извивался. Затылком он бил полицейского в грудь, пытаясь вырваться на свободу.
Я прекратила подбадривать его, в горле застыл крик «Оставьте моего папу». Мне было страшно. Я хотела, чтобы полицейские успокоили и остановили его.
Папу схватили двое полицейских, и в конце концов они уложили его на землю.
Я не знала, что делать. Да и что я могла? Поэтому я открыла входную дверь, через которую мимо меня пронесся Кен. Я же кинулась вверх по лестнице. Марджори не спала и сидела на краю постели. Я не задержалась у ее двери, а продолжила бежать по коридору.
Марджори крикнула мне в спину:
– Я же тебе говорила, что с папой что-то не так. Может быть, одержим как раз он?
Я вбежала к себе и укрылась простынями под боком у продолжающей спать мамы.

Маме пришлось поехать в полицейский участок, чтобы папу отпустили на поруки. Я краем уха слышала, как она орет эту фразу в телефонную трубку. Я понимала достаточно, чтобы осознать, что дело здесь было не в опущенных руках.
День я провела за просмотром телевизора с Кеном. В программе не было моих любимых шоу, поэтому мы в основном пересматривали мультики, которые я уже видела. Мы почти не разговаривали. Я один раз спросила Кена, стоят ли у дома новые протестующие. Он подтвердил это. Точнее, он сказал: «Да, эти отвратительные люди все еще там». Я то и дело засыпала, в ожидании звуков маминой машины и следя за входной дверью. Марджори была одна на втором этаже. Я слышала, как она бродит из одной комнаты в другую, стучит дверями, будто привидение. Я задавалась вопросом, выглядывала ли она наружу, видела ли новых протестующих, читала ли плакаты с посланиями в ее адрес.
Мама и папа вернулись около шести часов вечера. Мама заранее позвонила и предупредила, что они привезут с собой ужин. К их возвращению мы с Марджори уже сидели за кухонным столом в ожидании родителей. Когда они заходили в дом, до меня долетел шепот Марджори, снова предупреждавшей меня, что одержимый – папа.
Мама и папа не разговаривали друг с другом. Они коротко поздоровались с нами. Я старалась не смотреть на них, хотя и была более чем уверена, что они не знают о том, как я стала свидетелем избиения папой протестующего. В особенности я боялась взглянуть на папу, опасаясь увидеть в нем какие-нибудь перемены.
Мама притащила огромный коричневый пакет с китайской едой. Родители расставили на столе одноразовые приборы. Каждый из нас сам выбирал себе блюда из белых картонных коробочек. Папа произнес молитву, которая затянулась дольше обычного. Его состояние можно было охарактеризовать как нечто среднее между сдерживаемым рыданием и злобой до зубовного скрежета. Мы вежливо слушали и ждали, когда он закончит. Тони и Дженн расхаживали по комнате со своими жужжащими камерами, уже давно превратившись для нас в сидящих на стенах комнат мух.
Тарелка Марджори пестрела красками, в отличие от моей, но она особо не ела. Я съела горку белого риса и несколько куриных палочек, приправленных терпко-сладким сливовым соусом, вкус которого я так прочно ассоциирую с той ночью, что, будучи взрослой, теперь стараюсь не есть китайские блюда. Смешно, что я пересмотрела все эпизоды нашего шоу без ощущения, что я заново переживаю психологическую травму, но мне достаточно только подумать о залитом сливовым соусом белом рисе, чтобы сразу сломаться и почувствовать, как меня вновь охватывают волнение и страх, которые могут вернуть меня в тот самый вечер экзорцизма.
По окончании трапезы мама спросила всех, хотим ли мы печенья с предсказаниями. Свое печенье я быстренько разбила на острые как осколки стекла кусочки. Мое предсказание было каким-то банальным жизнеутверждающим афоризмом. Я не помню, что там было написано. Однако я до сих пор помню иероглиф из серии «Учим китайский», который был на оборотной стороне бумажки с предсказанием: шуй  значит «вода» по-китайски. Никто больше не притронулся к печеньям, поэтому я позволила себе съесть еще одно. Но второе предсказание я читать не стала и быстренько скомкала бумажку. Марджори меня как-то предупредила, что два предсказания подряд приносят несчастья.
Папа убрал со стола, а башню белых картонных коробочек с остатками еды разместил в холодильнике. Стоя спиной к нам, он объявил, что скоро для совершения экзорцизма прибудет отец Уондерли и что нам пора готовиться. Я не была уверена, в чем должны были состоять эти приготовления, но пошла в маленький санузел рядом с кухней и сполоснула свои липкие пальцы. Когда я вернулась на кухню, мама и папа сидели за столом с опущенными головами. Я подошла к Марджори и обхватила ее сзади за шею. При желании она могла бы встать и потаскать меня на спине, как рюкзачок.
Я шепнула ей прямо в ухо:
– Ты справишься, Марджори.
Она ответила:
– Ты тоже, мартышка.
Мама встала и сказала:
– Пойдем, Марджори. Я поднимусь с тобой.
Папа тоже встал. Он выглядел растерянным.
– Ой, правда, хорошая идея. Мерри и я переговорим с отцом Уондерли, когда он придет. А потом… – Он внезапно затих, не закончив свою мысль.
Я не хотела, чтобы кто-то из них уходил. Я хотела, чтобы они осталась со мной на кухне. Я сказала:
– Давайте все побудем внизу. – Я продолжала держаться за шею Марджори.
Марджори покачала головой. Ее волосы, как перья, пощекотали мне лицо. Сестра заявила:
– Я лучше пойду к себе. Неважно себя чувствую.
– Можно я пойду с вами наверх?
Папа сказал:
– Нет. Ты должна остаться внизу. – Он снова сел. Сначала положил руки на стол, потом уронил их на колени, а потом опять вернул на стол. Он не знал, куда девать свои большие ручищи.
Я покрепче прижалась к Марджори:
– Не хочу.
Мама бросила взгляд прямо на папу и крикнула:
– Мерри может пойти с нами наверх, если захочет! – Оператор Тони вздрогнул и ударился плечом о дверной косяк.
– Не надо срываться. Я просто к тому, что лучше будет, если она останется здесь со мной. Я… То есть мы  не полностью подготовили ее к обряду, как планировали. – Папа сделал паузу. – Послушайте меня. – Он говорил так, будто мама что-то ответила или прервала его, хотя она молчала. – Я хочу снова объяснить Мерри, что будет происходить, и для этого мне нужна помощь отца Уондерли.
Мама проговорила:
– Ты не знаешь, что будет.
– Надо помолиться.
– Успеется, времени полно. Мерри хочет побыть с сестрой. Пускай будет с сестрой.
– Само собой, ведь мы уже убедились, как они прекрасно взаимодействуют.
– Я буду с ними.
– Ты совсем свихнулась. Мы же договаривались провести еще одну подготовительную встречу сегодня днем…
– Да, договаривались, но днем же случилось кое-что непредвиденное. Наверно, всем стоило встречаться прямо в чертовом тюремном изоляторе!
Папа вскочил, с грохотом уронив свой стул на пол. Он оглянулся и протянул руку в сторону стула, будто бы извиняясь за нечаянно нанесенную обиду.
– Дженн, Тони, вы могли бы нас оставить одних? Я серьезно. Хватит снимать. Дайте нам несколько секунд.
Лица Марджори я не видела. Она все еще была в моих объятиях. Я чувствовала, как она дышит. Медленно и ровно. Мои глаза затуманились слезами. Наклонившись вперед, я произнесла в затылок Марджори:
– Хватит кричать друг на друга. Я останусь внизу.
Мама шикнула на меня и заявила:
– Любитель исповедоваться сейчас вдруг  решил избавиться от камер.
Не знаю, куда запропастились Кен и Барри, как и того, следили ли они за нами. Я мысленно позвала Кена, чтобы он пришел и успокоил папу и всех остальных. Операторы никак не отреагировали на папину просьбу. Камеры продолжали работать.
Папа начал:
– Мерри и я останемся внизу, будем молиться и поговорим о том, как она может защитить себя. – В голосе папы прибавилось громкости и маниакальности. По моим воспоминаниям он также увеличился в размерах.
Я прошептала так тихо, как только могла:
– Марджори, иди уже, пожалуйста. Просто вставай и вперед. Подальше от них. Я повишу у тебя на спине. Пошли? – Я ощущала невероятное бессилие, и мне хотелось оказаться как можно дальше от обоих родителей.
Сестра ответила мне так же шепотом:
– Позже. Обещаю.
Мама сказала:
– Я поговорю с Мерри. И буду с ней, чтобы защитить ее.
– Хватит, Сара. Признай хоть раз, что это выше твоих сил.
– Во всяком случае, это не я вдруг преисполнилась уверенности, что молитвами все само собой разрешится самым чудесным образом!
– Как ты собираешься защищать Мерри? Я серьезно спрашиваю. Рассказывай. Что ты думаешь предпринять? Разве ты не все перепробовала? А о душе Мерри ты не беспокоишься?
– Я как раз беспокоюсь обо всем! Я беспокоюсь, как все происходящее сказывается на Мерри. Если тебя так волнует спасение ее души, пусть отец Уондерли придумает какое-нибудь заклятье для ее защиты. Девочки, уходим. Сейчас.
– Ничего не сработает, если в нас нет веры.
– Господи, Джон! Это звучит, как что-то из диснеевского фильма. Не волнуйся обо мне, я верю, когда нужно.
– Неси меня, Марджори, – произнесла я. Я боялась отпустить ее.
Мама крикнула мне:
– Мерри, слезай с сестры! Она же говорила, что ей нехорошо.

Мама быстренько объяснила, что нас может ожидать во время обряда. Я ее не слушала, нервно расхаживая по комнате Марджори.
Мама остановила меня:
– Мерри, прошу тебя. Ты сводишь меня с ума.
– Извини. – Я направилась к письменному столу Марджори и уселась на ее деревянный стул, который я тихо ненавидела за его полное неудобство. У меня ноги затекали, когда я слишком долго сидела на нем, а потом на меня орали, когда я пыталась избавиться от покалываний, маршируя по комнате.
Марджори лежала в кровати, лицом к закрытой двери. Мама сидела рядом с ней и гладила ей волосы.
Хотя мама выглядела так, будто готова разрыдаться, она продолжила говорить ровным голосом:
– Ты хочешь это обсудить, Марджори? Мне остановить все? Я готова. Только скажи. Все отменим.
Марджори ответила:
– Не поздновато ли уже, мам?
– Нет. Не поздно. Я… Не знаю. Несколько месяцев назад, когда папа впервые заговорил об этом, я была будто бы абсолютно другим человеком, которого я теперь не понимаю совсем. Я не понимаю, как эта другая женщина могла допустить все это, и страшно злюсь на нее. Почему она не сказала просто «нет», когда…
В дверь дважды позвонили. Дзинь-дзынь. Длинный звонок и совсем короткий.
Мама продолжала бормотать. Марджори прервала ее:
– Все нормально, мама. Хватит. Сейчас я этого хочу. Все будет хорошо. Обещаю.
Как я помню, сразу же за звонками в дверь последовали спешные тяжелые шаги вверх по лестнице, потом – перешептывания в коридоре, наконец – стук в дверь Марджори.
– Добрый вечер! Можем заходить?
Я крикнула:
– Нет! Вон отсюда! – Я хотела, чтобы нас с мамой и Марджори оставили навечно в покое в спальне сестры.
– Да, заходите, – прозвучал мамин голос.
В спальню вошли Барри, операторы Дженн и Тони и небольшой батальон технического персонала, толпящийся за их спинами. Заглянув в свои бумаги, Барри поднял глаза.
– Привет, давайте обсудим несколько моментов. Нам нужно перепроверить, что Марджори все еще согласна с проведением экзорцизма в ее спальне, как мы обговаривали ранее.
Марджори кивнула.
– Отлично. Ты у нас кремень. – Затем Барри начал неловко объяснять, что им потребуется еще некоторое время на завершение последних приготовлений.
Мама выругалась и заметила, что у них был на это целый день.
Комнату наводнили бесчисленные помощники Барри с кучей осветительных и звуковых приборов. Какой-то парень принес белые свечи и красивый латунный подсвечник, еще кто-то – здоровенное оловянное распятье и статуэтки Девы Марии. Барри выкрикнул телевизионщикам, что у них на все про все пять минут.
– Может быть, нам вас оставить на пару минут? – язвительно предложила мама, когда один из парней чуть не ударил ее по голове стойкой для микрофона.
– Да нет, не нужно. Хотя, впрочем, идите, если хотите. Вас это устроит?
Марджори сказала:
– Кажется, мне сейчас станет плохо. – Мама заорала, чтобы все немедленно расступились, и вывела сестру в ванную.
Я последовала за ними, но мама захлопнула дверь в ванную перед моим носом. Я подождала в коридоре у двери. Слышался кашель Марджори, который сменился звуком льющейся из крана воды. Я прошла мимо переполненной людьми комнаты Марджори и подошла к перилам, от которых открывался вид на лестницу. Я села на пол и просунула голову между двух балясин. Я так часто делала наутро после Рождества: просыпаясь раньше всех, я разглядывала с этой позиции низ лестницы и холл, освещенный мерцающими огоньками на елке в гостиной.
Папа и отец Уондерли были как раз в гостиной. Я слышала отзвуки их беседы. Холл был залит резким белым светом от лампы с камеры, или, возможно, они поставили спот для интервью перед экзорцизмом.
Барри вывел своих технарей из спальни Марджори. Толпа спустилась вниз. Послышался голос Барри:
– Наверху все готово, отец.
Мама и Марджори еще не вышли из ванной. Я осталась сидеть с головой между балясин. Оператор Тони встал рядом со мной, слегка опираясь на перила. Его камера снимала первый этаж сверху. Я посоветовала ему не наваливаться на хрупкое ограждение, а то оно может сломаться, как часто предупреждал меня папа.
Отец Уондерли первым поднялся по лестнице. На нем было колышущееся белое одеяние поверх черного облачения. Так он выглядел гораздо более крупным и впечатляющим, чем в своих обычных черных рубашке и штанах. Края белого одеяния были украшены кружевом только у щиколоток и воротника. Руки отца Уондерли затерялись где-то в обширных рукавах. На шею он надел пурпурную столу, концы которой спускались ниже колен.
Отца Уондерли сопровождал невысокий священник с глазами-бусинками и запотевшим лбом – это был отец Гевин, который был с ним при нашем первом знакомстве. На отце Гевине были схожее белое облачение и пурпурная стола. В руках у него была красная книга отца Уондерли в кожаном переплете и еще кропильница – металлический сосуд для освященной воды с прилагающейся длинной кистью для разбрызгивания.
Следом за священниками по лестнице поднялся папа. Он шел со сложенными в молитве руками и опущенной головой. На его макушке, которая обычно была скрыта от меня, промелькнула новая проплешина – кружок, напоминавший след от НЛО. Хотя у нас и без того было много причин для беспокойства, я была в шоке от того, что папа потерял столько волос.
Отец Уондерли подошел ко мне и протянул руку:
– Дочь моя, храбрая Мередит, пойдем вместе со мной. – Все-таки взрослые понимают, какую сакральную силу имеют имена. У меня не было иного выхода, как взяться за предложенную руку и встать рядом со священником, хотя я предпочла бы посидеть, прижавшись лицом к балюстраде.
Папа спросил, это я занималась. Пожав плечами, я извинилась перед ним. Мое сожаление относилось к тому, что я решила не оставаться с ним, хотя, снова оказавшись перед тем же выбором, я все равно ушла бы наверх с Марджори и мамой. Папа смотрел не мне в глаза, а в пустоту где-то над моей головой. Он спросил, где мама и Марджори. Я указала на ванную. Папа подошел к двери и постучался.
– Марджори? Сара? Все в порядке? Отец Уондерли здесь и готов приступить к делу.
Мама отозвалась:
– Встречаемся у Марджори. Дайте нам еще несколько минут.
Со вздохом папа простер руки кверху, затем уронил их плетьми. Он спросил:
– Разве Саре не стоит повторно выслушать вас, отец? У меня ощущение, что она перекладывает всю ответственность на меня, хотя это наше общее решение.
Отец Уондерли ответил:
– Все будет в порядке, Джон. Ты мощный столп, на котором все держится, примерный христианин.
– Да нет же. Сегодня я все провалил. И вечером. Какой же я примерный…
– Чепуха. Ты оступился и снова поднялся на ноги, чтобы занять свое место подле Иисуса Христа. – Священник снова схватил нас с папой за руки. – И я, и Марджори нуждаемся в том, чтобы вы оба верили в силу Божьей любви.
Папа прошептал «спасибо» отцу Уондерли, но слово прозвучало неуверенно. Его благодарность была такой же деланной, как мои слова благодарности, когда меня заставляли быть вежливой.
Дверь в ванную открылась, и сквозь щель выглянула Марджори. Она будто играла в прятки и не желала, чтобы ее заметили. Лицо и волосы сестры были мокрыми. За Марджори виднелась мама.
Марджори уточнила:
– Мне первой пройти в комнату? – Она держала руку на животе. – Чувствую себя… странно. Что-то не так.
Отец Уондерли произнес:
– Сара, помогите Марджори прилечь. Мы зайдем сразу после вас.
Дверь в спальню Марджори была заперта. Коридор был заполнен камерами, священниками и прочими людьми. Для меня такое многолюдье было перебором, поэтому я уставилась в дверь, изучая трещинки на деревянной поверхности. Я пыталась проследить, как узор тянется ввысь к потолку и вниз к полу, но тут передо мной появилась мама и заслонила мне свет. Она повернула дверную ручку.

Глава 22

Оператор Тони пробрался мимо нас, чтобы пройти в комнату Марджори за мамой. Дженн уже была внутри.
Мама встала посреди комнаты и крикнула оставшимся в коридоре.
– Здесь жутко холодно! Почему открыто окно? Никто не предупреждал меня, что окно откроют.
Отец Уондерли заявил, что ему нужна «прохлада» в комнате. Никаких объяснений от него не последовало. Священник выпустил мою и папину руки и прошел в спальню. Все остальные последовали за ним.
От прежней комнаты Марджори не осталось следа. По периметру выстроились осветительные приборы, микрофоны и подсвечники. Письменный стол был накрыт белым полотном, поверх него выставили свечи, атрибуты веры и статуэтки. На каждой стене висело по распятью, самое большое из них, из олова, прикрывало штукатурку на стене, в которой Марджори пробила дырки. Я не могла отвести глаз от этого распятия. Лицо Иисуса было искажено гримасой агонии.
Мама была права. В комнате стояла холодрыга. Я прижала подбородок к груди и обхватила себя руками, чтобы спастись от подступающего озноба.
В спальне стоял тихий гул разговоров. Барри уже был на месте – хотя я не видела, как он заходил – и обсуждал с Дженн и Тони расстановку освещения и ракурсы съемки. Папа стоял перед дверью, вытянувшись по струнке, опустив голову, сложив руки перед собой. Костяшки его рук побелели. Марджори сидела на постели, поверх одеяла и простыней. Она смотрела перед собой невидящим взглядом. Мама нависла над сестрой. Вдруг голос мамы перекрыл остальные звуки, наполнявшие комнату.
– Я помню, что мы это обсуждали, но спрошу снова – ее обязательно привязывать? Джон?
К кровати Марджори были прикреплены кожаные ремни, напоминавшие обугленные языки.
Ответил отец Уондерли:
– Да. Как мы обсуждали ранее, узы нужны для безопасности самой Марджори, чтобы она случайно не навредила ни себе, ни остальным присутствующим.
Собравшиеся выстроились полукругом и наблюдали, как Марджори ложится в кровать. Она добровольно вытянула руки к изголовью.
– Мама, затягивай. Не теряй времени. Давай. – Мама медленно опустилось на одно колено у кровати и затянула ремешки на запястьях и щиколотках Марджори. Она что-то прошептала Марджори, я не услышала ее слов. Марджори уставилась в потолок. Завершив свое дело, мама запечатлела на своей руке поцелуй и прижала его ко лбу Марджори. Та выдохнула. В комнате было так холодно, что от ее дыхания шел пар.
Мама плакала. Она отошла и встала рядом со мной.
Я спросила:
– Мама, что ты ей сказала?
Мама склонилась надо мной:
– С ней будет все хорошо, Мерри.
Я кивнула, хотя по виду моей сестры нельзя было сказать, что все наладится. Марджори была одета в серую толстовку и широкие черные штаны. Она была распростерта на кровати с широко расставленными руками и ногами, ее колотила мелкая дрожь. Губы произносили беззвучные слова, которые я силилась разобрать.
Порывы ветра сотрясали окна в старых рамах. Горели свечи, плавился воск. Стены, статуэтки Девы Марии на столе и лицо Марджори отсвечивали неестественным оранжевым цветом. Все заняли свои места в комнате и затихли. Я стояла между родителями. Мама и папа положили по тяжелой холодной руке мне на плечи.
Отец Уондерли встал в середину комнаты и спокойно заговорил:
– Мы приступаем к священному обряду.
Он медленно подошел к кровати и перекрестил тело Марджори, в считаных сантиметрах от нее. Священник будто бы рисовал контуры ее тела в воздухе.
Марджори заметила:
– Он изображает, что четвертует меня. Больно. Разделяй и властвуй. Потом он все то же самое проделает с вами. – Сестра говорила устало и без эмоций. Казалось, она спешит и хочет поскорее со всем этим покончить, что бы это ни было.
Отец Уондерли перекрестил и себя, а потом и всех в комнате, даже операторов. Когда подошла моя очередь, священник присел и помахал правой рукой вверх, вниз, влево и вправо прямо у меня перед лицом. Я следила за движениями руки глазами, будто проходила зрительный тест у офтальмолога. Без очков я обычно заваливала это обследование.
По завершении крестного знамения отец Гевин вручил кропильницу отцу Уондерли, который окропил нас святой водой. Я пригнулась. Только одна прохладная капля упала мне на голову – будто кто-то коснулся меня кончиком пальца. Марджори священник оплескал сверху донизу. Кисть бешено рассекала воздух, целясь в невидимого оппонента. Марджори так залили водой, что на ее серой толстовке проступили большие мокрые пятна. Марджори не двигалась и молчала, позволяя себе только моргать, когда капли попадали ей на лицо.
Отец Уондерли повернулся лицом к маме, папе и ко мне, устремляя к нам руки ладонями кверху.
– Обращаюсь ко всем собравшимся…
Уставившись в потолок, Марджори проговорила:
– Обращаюсь ко всем, кто следит за нами по телевизору: священник сейчас встанет на колени и зачитает литанию всем Святым. Скукотища. Святому отцу придется назвать поименно чуть ли не всех святых.
Отец Уондерли продолжил как ни в чем не бывало:
– Обращаюсь ко всем собравшимся: прошу вас произнести «Господи, помилуй».
Марджори продолжила:
– Потом, когда он будет называть имена святых, после каждого нужно говорить «молись о нас». Мерри, если где-то ошибешься, то демон с колючей чешуей и острыми рожками проникнет в тебя. И тогда ты разделишь со мной этот ад.
Мама и папа резко выдохнули. Воздух со свистом пробивался через их сжатые челюсти.
Марджори заметила:
– В моем аду у меня не родители, а чайники. – Она хихикнула, но как-то неестественно. Я понимала, что она напугана. Было только непонятно, чего она боится: неизвестности относительно того, что будет дальше, или того, что как она уже знала, произойдет. Даже сейчас, спустя многие годы, я не уверена в том, что ее заботило. Может быть ее снедало одновременно и то, и другое чувство.
Отец Уондерли провозгласил:
– Семейство Барретт, игнорируйте все, что она говорит. Помните, что эти кошмарные слова произносит не настоящая Марджори.
– Да я это, я. Это всегда была я.
Отец Уондерли встал на колени перед постелью Марджори. Его пурпурная стола и одеяние раскинулись заводью вокруг него. На миг показалось, что он исчезнет, растворившись в потоке ткани. Священник открыл свою красную книгу в кожаном переплете и приступил к молитве:
– Господи, помилуй.
Отозвались из собравшихся в комнате только папа и отец Гевин.
– Господи, помилуй.
Отец Уондерли продолжил:
– Христе, помилуй.
Я попробовала отвечать так, как требовалось, но все равно напортачила: сказала «Господи» вместо «Христе». То же самое случилось и на фразе «Христе, внемли нам». Снова ошибка.
Мама сжала мне плечо. Она не принимала участия в молитве. Она шепнула мне на ухо, что я могу проговаривать текст в голове, если того хочу.
Я помотала головой. Если я не буду участвовать в обряде, то ничего не сработает, а Марджори так и останется в своем аду. Я помнила слова Марджори, что она прикидывается и делает все нарочно. Я верила ей, но на тот случай, если это была ложь для спрятавшегося в ней демона, я решилась следовать словам отца Уондерли. Даже не будучи преисполненной веры в священника и Бога, мне хотелось верить, что от молитвы сестре станет лучше, что она снова станет такой, как прежде.
Впрочем, в конечном счете не имело значения, во что я верю. Марджори потребовала моего присутствия при обряде по какой-то причине, которая оставалась мне неизвестной. Поэтому, оставаясь пока в неведении по поводу того, что, собственно, от меня требовалось, я предпочла делать то, что от меня все ждали. Я продолжала играть роль запуганной младшей сестренки, по прихоти как Марджори, так и всех остальных.
– Помилуй нас.
Марджори сказала:
– Вот мы подошли к самой литании.
Отец Уондерли произнес:
– Пресвятая Мария, молись о нас.
Отец Гевин отозвался эхом:
– Молись о нас.
Отец Уондерли подождал, пока все произнесут те же слова. Даже мама их прошептала.
Марджори сказала:
– Сейчас он назовет по имени пятьдесят святых. Попробуй их всех сосчитать, Мерри.
Отец Уондерли продолжил зачитывать литанию. После каждого имени нужно было произносить «Молись о нас», что я и делала, при этом напряженно пытаясь по пальцам сосчитать всех святых. Мои руки то складывались в кулачки, то раскрывались. Марджори назвала правильное количество.
Отец Уондерли читал далее:
– От всякого зла, избавь нас, Господи. – Он сделал паузу.
Марджори сказала:
– Вам нужно ответить «Избавь нас, Господи». Не сбивайтесь. Вы что вообще не готовились к сегодняшнему обряду?
– Ото всякого греха…
– Избавь нас, Господи.
Отец Уондерли продолжил зачитывать молитву, как будто декламировал список покупок. Мы автоматически вторили священнику. Марджори снова начала говорить параллельно с отцом Уондерли. Тот пробовал голосом заглушить ее, но она не уступала ему по децибелам. Их голоса сливались в синхронные звуковые волны, что сбивало и отца Гевина, и моих родителей при ответах на фразы из литании. Они будто бы не могли разобраться, кто что говорит. Я сфокусировала внимание на Марджори. Я следила за тем, что она произносит. Мне помнится, что ее слова звучали столь четко, будто ее голос раздавался в моей голове.
Вот ее слова:
– Сейчас он попросит Бога избавить нас от преждевременной кончины, землетрясений, бурь, хвори, голода и войн. Эти молитвы никогда не имели какого-либо действия и никогда не уберегали людей от всего вышеперечисленного. Не будут услышаны они ни сейчас, ни в будущем. Не понимаю, как эти молитвы могут помочь лично мне. Эти молитвы рассчитаны на таких, как ты, Мерри. Тебя пытаются убедить, что Бог контролирует все, в особенности тебя.
В какой-то момент собравшиеся бубнили «Тебя молим, услышь нас». Папа почти срывался на крик.
Отец Уондерли поднялся на шатких ногах. Он тяжело дышал, изо рта, будто клубы дыма, вырывался пар. Отец Гевин подбежал к старшему священнику.
Отец Уондерли отмахнулся:
– Со мной все в порядке. Больное колено расшалилось. – Собравшись с силами, священник зачитал «Отче наш», а потом Псалом 54: – Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления моего, внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого.
По завершении псалма отец Уондерли обратился впервые с молитвой, адресованной непосредственно нечистой силе внутри Марджори. Молитва тянулась вечность. Никто больше не говорил, даже Марджори. Священник просил Бога смилостивиться и упомянул что-то о вероотступниках и полуденном демоне, принесшим разрушение в божественный сад. В самом конце молитвы отец Уондерли наконец-то назвал Марджори по имени и объявил ее рабой Божьей.
Все проговорили:
– Аминь.
Священник помладше протянул белую ткань отцу Уондерли, чтобы тот обтер лицо.
Марджори неожиданно оживилась. Казалось, у нее где-то щелкнул выключатель. Она начала извиваться, пытаясь выбраться из пут. Ее губы посинели, зубы скрежетали.
Отец Уондерли обратился к демону напрямую.
– Приказываю тебе, нечистый дух…
Марджори сказала:
– Подождите. Пожалуйста, минуту. Это все еще я. Я думала, что выдержу холод, но не могу. Я замерзла. Прошу вас, отец. Я делаю все, что могу, но я не могу находиться насквозь вымокшей в святой воде у открытого настежь окна. Я лежу на сквозняке. Вы же понимаете, что демонические силы не греют. Шутка. Но на полном серьезе прошу вас: затворите окна или накройте меня одеялом.
Мама сделала шаг вперед. Папа удержал ее за руку.
– Нет. Только с соизволения отца Уондерли.
– Пусти меня.
Одновременно заговорила и Марджори:
– Папа, пожалуйста, мне так холодно.
Отец Уондерли прервал чтение.
– Членам семьи нельзя вступать в контакт с Марджори после начала обряда, особенно тогда, когда я напрямую обращаюсь к демону. Это небезопасно. Ее мольбы могут быть уловкой.
Марджори заметила:
– Ну, конечно. Я заставила мои губы посинеть, я вызвала мурашки у себя на коже, и я изображаю, что дрожу. Абсолютно так же, как женщины, которых церковь топила и сжигала как ведьм, притворно кричали, чтобы сбить с толку верующих.
Мама сказала:
– Я накрою ее.
Отец Уондерли остановил маму жестом:
– Подождите. Мы сами укроем ее, хорошо? – Он попросил своего спутника натянуть одеяло на Марджори.
Отец Гевин выступил вперед. Мама вернулась ко мне. Я тоже очень замерзла и мне тоже хотелось получить одеяло, но я ничего не попросила. Молодой священник неуверенно потоптался у кровати.
– Всем ее укрыть? Или только одеялом?
Вопрос отец Уондерли проигнорировал:
– Поскорее, если можно.
Отец Гевин помучался с запутавшимися простынями, которые в конце концов осели бесформенной грудой в изножье кровати. Священник накрыл Марджори белым пуховым одеялом. Действовал он медленно и нервно, стараясь не прикасаться к ней и не смотреть ей в глаза.
Марджори сосредоточенно наблюдала за ним, будто бы хотела прожечь его взглядом насквозь. Она промолвила:
– Пожалуйста, укутайте меня по возможности до подбородка. И руки накройте. Я вам очень признательна. – Отец Гевин все исполнил, бережно накрыв плотным одеялом ее вытянутые руки, но оставив ее лицо открытым. – Так гораздо лучше. – Марджори дрожала. Ее тело трясло под покрывалом. Отец Гевин отскочил от кровати, как кролик, желающий поскорее убраться с открытого поля.
Отец Уондерли возобновил обряд. Он потребовал от нечистой силы назваться и подчиниться ему.
Марджори удивилась:
– Вы серьезно? Опять двадцать пять? Ну ладно. Я знаю, кого вы ожидаете найти во мне: пусть я побуду змеем Азазелем, падшим ангелом.
Отец Уондерли продолжал гнуть свое. Он положил руки на лоб Марджори и помолился за ее исцеление.
Марджори заметила:
– Все же мое значение в мироздании несколько преувеличено. Давайте я буду просто самым рядовым Азазелем, как в Танахе? «Козлом отпущения грехов», оставленным в пустыне. – К Марджори вернулись и силы, и голос. Она говорила спокойно, со знанием дела, в тоне явно чувствовались нотки подростковой пренебрежительности и надменности.
Отец Уондерли зачитал первое из трех поучений из Евангелия.
– Впрочем, можем и соригинальничать, ведь Кен у нас такой любитель Лавкрафта. Давайте я побуду Азатотом, султаном демонов, ядром бесконечности. Никто не осмеливается произносить мое имя. Пирую я в непроницаемо темных палатах за пределами времени и пространства. Ряв! – Марджори побилась и поворочалась в своих путах. Осторожно накинутое одеяло соскользнуло с ее груди и рук и скомкалось в районе живота. – Я сгинувший сновидец, чье существование предшествовало греху и человечеству. Я тень подо всем бытием. Я прекрасный предел, который ждет всех нас.
– Ой, Мерри, кстати, вспомнила, о чем хотела сказать. Я соскучилась по нашим книгам. Ты ко мне больше не приходишь со своими книжками. Мне не хватает наших историй. Скучаешь по нашим историям?
Я хотела ответить ей, хотя и понимала, что мне сейчас вовсе не следовало общаться с ней. Марджори бросила взгляд в мою сторону. На ее лице отразилось горькое разочарование, когда я промолчала. Тогда я легонько кивнула головой, чтобы только ей было заметно.
Отец Уондерли не реагировал на Марджори, а продолжал монотонно зачитывать тексты из Евангелия. Своему тону и тембру он не изменял. Сложно было понять, слышит ли священник сестру. На его лбу и шее блестел пот.
– Мне снова холодно. Поможете мне опять с одеялом? Простите, постараюсь поменьше двигаться.
Отец Гевин не стал ждать разрешения. Он подскочил к кровати, быстро подтянув наверх одеяло и заткнув его края под руки и плечи Марджори.
Сзади меня кто-то щелкнул пальцами. Оператор Дженн пролезла перед мамой, папой и мной, встав у изголовья кровати, чтобы заснять крупный план.
Отец Уондерли перекрестил себя и снова, нарочито медленно, осенил Марджори крестом. Один из концов свой пурпурной столы он обвязал вокруг ее шеи. Марджори попыталась приподняться, чтобы взглянуть на это. Другой рукой священник мягко надавил на лоб сестры, вернув ее голову на подушку.
Марджори улыбнулась.
– Теплая у вас рука. Не забудьте следующий текст произносить голосом, преисполненным веры и убежденности, как рекомендуют в вашей книге.
Отец Уондерли практически выкрикивал молитвы. Папа с готовностью отвечал ему на повышенных тонах. Я не смотрела назад, но он, похоже, стоял на коленях: его слова били мне по ушам. Я закрыла уши ладонями. Чувство было неприятное: пальцы были ледяные. Мне хотелось убраться из комнаты, да и из дома тоже. На мгновение я предалась фантазии, как я сбегаю на родину йети – в Калифорнию, где я никогда не бывала, и уединяюсь в лесах, чтобы жить там, пока от меня не останутся одни только воспоминания, и я не превращусь в живую легенду, которая иногда будет показываться на глаза людям.
Глубоко вдохнув, отец Уондерли проорал:
– Помолимся. – Затем дрожащим срывающимся голосом он воззвал к «помощи в борьбе с нечистым духом, мучающим это божественное создание». Он трижды осенил лоб Марджори крестом.
Марджори сказала:
– Никакое я не создание. Я… Я Марджори. Мне четырнадцать лет. Я боюсь всего, не понимаю, почему со мною говорят голоса, рассуждающие о странных вещах. А я пытаюсь оставаться хорошей. Очень сильно стараюсь. Пытаюсь не прислушиваться к ним. – Она делала паузы в местах, где для них места не было, спотыкаясь о слова, будто бы забыв текст, который не успела запомнить. Неожиданно Марджори предстала перед нами как весьма неубедительная одержимая. Теперь не было ощущения, как во время предшествующей беседы с отцом Уондерли и доктором Навидсоном, что она в опасности или что она представляет для нас какую-либо угрозу.
Ободренный отец Уондерли заявил, что Марджори «оказалась вовлечена в зловещие планы древнейшего недруга человечества, заклятого врага нашей расы, который одурманивает и озадачивает человеческое сознание, обрекает его на ужас, вселяет в него страх и панику».
Марджори спросила:
– Вы боитесь и озадачены не меньше моего? – Никогда прежде ее голос не был таким тихим. – Я думаю, что все вокруг – такие же, как я.
Отец Уондерли огласил, что лежащей перед ним рабе Божьей нужно спасти сознание и тело. Он отогнул угол одеяла и рукой прочертил крест над грудью Марджори – над ее сердцем.
– Что вы делаете? Почему он лапает меня? – Марджори дергалась и выгибала спину, удерживаемая ремнями, пытаясь избежать касаний священника. Одеяло слетело с постели на пол.
Дженн сделала несколько шагов назад от изголовья, в сторону отштукатуренной стены, куда водрузили тяжелый оловянный крест. Из-за плеча Дженн, которая держала Марджори под прицелом своей камеры, выглянул Иисус.
Отец Уондерли еще дважды окрестил сердце Марджори и сказал:
– Оберегай потаенные глубины ее сердца. Обуздай ее эмоции. Укрепи ее волю. Пусть ее душу покинет искушение нашего всесильного противника.
Марджори повернулась к маме и, не отрываясь, смотрела на нее. В ее лице читался немой вопрос: «Ты позволяешь ему обращаться так  со мной?». Мама не поднимала глаз.
Отец Уондерли прервался и выпил из бутылки с водой, которую он поставил на письменный стол Марджори.
Марджори проговорила:
– Все идет не так, как должно. – Голос звучал глухо, будто бы она провалилась далеко внутрь себя. – Я думала, что смогу вам подыграть и что мне не будет больно. Но чем дальше, тем хуже становится. – Она оборвала речь и снова затряслась.
Я уставилась себе под ноги. Мне было стыдно, хотя я и не могла понять, почему. Возможно, мне только и оставалось, что винить себя.
Мама, должно быть, ощущала то же самое. Она сказала:
– Прости меня, солнышко. Это все моя вина.
Папа шепотом твердил молитву.
Отец Уондерли сделал большой глоток из бутылки. Когда он опустил ее обратно на стол, резко выдвинулся средний ящик. Все еще накрытый белой тканью, призрачный язык стола подразнил отца Уондерли, а затем захлопнулся.
Марджори выкрикнула:
– Что это было? Это не я! Не я! Я ничего не делала! Что происходит?
Она попробовала привстать. Ее голова металась слева направо в поисках виновника.
Снаружи поднялся ветер, от его порывов затрещала оконная рама, зашелестели занавески, затрепетало пламя свечей. Ящик стола продолжал открываться и закрываться с точностью метронома.
Отец Уондерли проорал:
– Господь сечет тебя своим священным бичом!
– Да о чем вы? Я ничего не делала. Не сваливайте это на меня. Мама, папа, помогите! Я не понимаю, что происходит!
Кричали теперь и мама, и папа. Папа взывал к Христу, мама звала Марджори. Мама притянула меня к себе и держала перед собой, как щит.
Отец Уондерли сказал:
– За тобой пришел Тот, перед лицом которого ты и твои полчища кричали прежде: «Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?»
Из-под кровати Марджори раздался страшный грохот, будто что-то пыталось пробиться через пол.
Марджори вскрикнула. Мама с папой затихли. Марджори сказала:
– Кто это все делает? Хватит! Вам недостаточно того, что делаю и говорю я? Вам мало того, что я уже сделала? Мне страшно и холодно. Я хочу остановиться. Хватит! Хватит! Хватит!
Отец Уондерли продолжил:
– Он гонит тебя в вечное пламя.
Отец Гевин подбежал к постели и склонился перед отцом Уондерли, чтобы подобрать снова упавшее одеяло.
Марджори билась в истерике. Ее грудь ходила ходуном.
– Мне так холодно. Хватит стучать. Прошу вас, отец. Я ужасно замерзла. Давайте закончим. Сделаем перерыв? Я тоже ничего не буду делать. Остановите их. Остановите их…
Отец Гевин наскоро поправил одеяло и снова подтянул его к подбородку Марджори.
Отец Уондерли крикнул:
– Изыди! Прочь, искуситель! Твое место в глуши…
Марджори подняла голову и зубами впилась в мясистую плоть волосатой руки отца Гевина. От его истошного вопля у меня подкосились колени. Священник попробовал вырваться, подняв руку над головой, но остановился на полпути. Марджори вцепилась в него крепко-накрепко. Большие рукава одеяния отца Гевина соскользнули ниже локтя. Кровь хлестала из уголков рта Марджори, ручьями стекая по руке священника. Отец Гевин умолял Бога о спасении. Папа ринулся вперед мимо меня. Вместе с отцом Уондерли они предприняли попытку развести в стороны молодого священника и Марджори. Им удалось это, но не сразу. Папа оттянул Марджори назад. У нее во рту все еще оставался кусок плоти, от которого тянулась тонкая лента кожи к руке отца Гевина. Отец Уондерли столкнул своего спутника с кровати. От этого движения от предплечья отца Гевина, по самый локоть, оторвалась узкая, как макаронина, полоска кожи.
Папа и отец Уондерли навалились на отца Гевина, который извивался на полу, как припадочный. От его содроганий отец Уондерли свалился на спину и оказался у моих ног. Трясущейся правой рукой он придерживал левый локоть. Он закрыл глаза от боли.
Папа держал молодого священника, чтобы бросившая камеру Дженн могла завернуть кровоточащую руку в рукав одеяния, который на глазах становился темно-красным, почти фиолетовым. Возможно, память подводит меня, но мне кажется, что у папы были бешеные глаза, а зубы оскалены. У него было такое же выражение лица, как при нападении на протестующего.
Марджори придвинулась к самому краю кровати. Ее запятнанный красным рот все еще был полон. Она тяжело дышала через нос. Я отвернулась, ожидая, что она сейчас выплюнет содержимое изо рта. Видеть это зрелище абсолютно не было желания. И все же я услышала мокрый шлепок по паркету, от чего у меня все перевернулось внутри. Когда я вновь подняла взгляд, Марджори уже соскакивала с кровати, будто бы никто ее и не привязывал к ней, будто ремней вообще не было.
Она подбежала к письменному столу и сорвала с него покров. Статуэтки Девы Марии попадали на пол, обрушив с собой и подсвечник с горящими свечами. Марджори выдрала из стола непокорный ящик, который тоже полетел вниз, разбрасывая в стороны свое содержимое. Она наклонилась и вытащила что-то черное и металлическое, похожее на разобранный степлер (я не разглядела, что это было). Марджори подняла предмет над головой и, размахивая им, заорала:
– Видите? Вот что это  было! Я ничего не делала с ящиком. – Она запулила предмет в окно. – Зачем вы так со мной поступаете? Это ты все подстроила, Мерри? Они тебя заставили положить эту штуковину, пока я не видела? – Марджори утерла окровавленный рот краем рукава.
Я закричала:
– Нет! Я ничего не делала! Я… – Я остановила себя, захлопнув рукой рот. При виде крови на ее лице и одежде меня охватил ужас, что она исполнит ранее данное обещание вырвать мне язык. Посреди морозящей как холодильная камера мясокомбината комнаты, в которой перемешивались приторно-медные ароматы воска и крови и эхом отдававшиеся по стенам вопли, стоны и неистовые молитвы, я думала только о моем языке, о том, что пришел мой черед, и о том, что все мы ошибались во всем.
Мама была позади меня. Она рыдала, сидя на полу. Она так крепко сжимала руки, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Она произнесла:
– Марджори, ты же обещала. Ты же обещала, что никто не пострадает, если Мерри будет здесь.
Дверь за нами распахнулась, и в комнату вбежал парамедик, бросившийся к отцу Гевину.
Марджори сказала:
– Нет, ничего такого я не говорила. Проверьте запись. – Голос ее звучал странно, будто бы у нее разом зашатались все зубы, через которые проскальзывали и падали слова.
Папа проскочил мимо парамедика, Дженн и отца Уондерли, которые медленно оттаскивали в сторону от Марджори отца Гевина, и обхватил руками талию Марджори. Марджори подняла с пола вырванный ящик стола и ударила папу по голове. Папа отпустил ее и упал на пол.
Глядя на меня, Марджори произнесла:
– Я сказала, что кто-то сильно пострадает, если Мерри не будет здесь. Но я вообще ничего не говорила про то, что произойдет, если она будет  здесь. К тому же, я же вас уже предупреждала: все перемрут.
Я крикнула:
– Прекрати, притворщица! Ты говорила, что притворяешься! Врунья! Ненавижу тебя! Не представляешь, как же я тебя ненавижу! Лучше бы ты сдохла.
Я развернулась, готовая бежать, и уперлась в Барри. Он не пытался остановить меня. Я оттолкнула его в сторону, открыла дверь и выбежала. В коридоре было так жарко, что у меня закружилась голова. Мои очки немедленно запотели, и я не могла рассмотреть, куда я бегу. Я сняла очки и запихнула их к себе в карман. Сзади меня, в комнате Марджори, снова послышались вопли, стук и грохот. Спальню будто бы потрясал взрыв за взрывом. Казалось, что все разваливается.
Марджори крикнула мне:
– Мерри? – По звуку казалось, что она в коридоре, прямо за мной.
Я не оглянулась. Резкий поворот направо вывел меня на лестницу. Я стремительно сбежала вниз, перепрыгивая по две ступеньки. На второй площадке я оступилась, подвернула щиколотку и слетела на следующую площадку, приземлившись на четвереньки. Я поднялась и, прихрамывая, преодолела последние ступеньки и оказалась в холле.
Там стояли Кен и оператор Тони. У Тони на плече черной птицей сидела камера. Он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне со мной, и наставил линзу прямо мне в лицо. Кен отвел от меня взгляд, не смотрела на него и я. Вместо этого я уставилась в камеру, дыша через нос и не моргая.
Кен прошептал:
– Господи…
Тони медленно поднял объектив камеры над моей головой. Я развернулась. Марджори была на лестнице. Она успела спуститься на несколько ступенек со второго этажа и теперь стояла, опершись на перила.
Она распустила волосы, которые теперь болтались перед ее лицом. Она мотала головой назад и вперед. Копна ее темных волос качалась, как маятник часов. Помню, что я видела ее глаза и понимала, куда они смотрят.
Мама и папа взывали к Марджори. Они, должно быть, были еще в коридоре, в нескольких шагах позади нее. Марджори никак не реагировала на них. Вместо этого она спокойно обратилась ко мне:
– Стой на месте, Мерри. Мы почти закончили.
Марджори выкрикнула:
– Подождите меня! – Она вскочила и оттолкнулась руками от перил как лягушка. Волосы отбросило назад. Рот был открыт. Открыты были и ее глаза. Помню, как она зависла в воздухе над перилами. Время остановилось как в стоп-кадре.
Сестра все еще там  и в моих воспоминаниях. Там  – в воздухе, за пределами перил, над холлом.
Отвернувшись, я прикрыла глаза холодными руками. Я боялась наблюдать за ее падением. Я боялась, что если буду смотреть, то она упадет, и я смогу ее спасти, только лишив себя возможности видеть происходящее.
Я орала, кричала и вопила. Наконец, я услышала, как она шмякнулась о пол прямо за мной.

Часть 3

Глава 23

Самая последняя девушка 
Да, это всего лишь БЛОГ! (Как старомодно!) А может быть САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ДЕВУШКА – лучший блог всех времен и народов!?!? Исследуем все, связанное с хоррором и ужасами. Книги! Комиксы! Компьютерные игры! Телепрограммы! Фильмы! Уроки! Все, от кровавых, зашкварных полуночных ужастиков до напыщенного и заумного артхауса. Опасайтесь спойлеров. БУДУ ЗДЕСЬ СПОЙЛЕРИТЬ!!!!!

Автор: Карен Бриссетт
Пятница, 18 ноября 20__ г.

«Одержимая». 15 лет спустя: 
Последний эпизод 
Я прекрасно понимаю, что вы сейчас думаете. После превратившихся в сплошную нарезку кадров эпизодов № 4 и 5 создается впечатление, что сериал «Одержимая» выдохся. Никого не собираюсь винить или осуждать за такое мнение. Сколько можно перемалывать одно и то же интервью, а кадры из норвежских экзорцизмов и публичного экзорцизма Папы Римского быстро приедаются. Мы и так уже все поняли, что у Папы Римского самый большой крест из всех!

Пускай мы не узнали ничего нового из этих двух эпизодов. Тем не менее, нельзя не оценить дерзость и крутизну создателей шоу, которые умудрились воспользоваться кадрами, снятыми восьмилетней девочкой, сестрой главной героини!

Вместо обычной вступительной заставки финальный эпизод открывается обзорной съемкой внутри дома, начинающейся с подвала. Отличное решение – отбросить характерный зашкаливающий хайп и истерию, к которым мы уже привыкли. Тур по дому получается поразительно эффектным и пугающим. Никакого закадрового голоса, никакого сюжета, никакой музыки. Единственное, что мы временами слышим, – шаги оператора и произнесенные шепотом молитвы и слова. Мы прекрасно понимаем, что затянутые кадры темных пустых комнат скоро сменятся хаосом экзорцизма. Тяжело вынести напряжение, не терпится, чтобы оно скорее закончилось.
После панорамного плана подвала мы поднимаемся вверх по лестнице. Перед дверью в кадре становится темно. Дверь открывается, и мы оказываемся в гостиной! Подождите, каким образом? Да, кинематографисты стебутся над нами, а мы и рады. Ведь в гостиную не попадешь напрямую из подвала. А вы бы смогли? Разве дверь из подвала не ведет в столовую? А столовая же находится… Где? Гм, берем паузу на размышления. (Карен задумчиво чешет голову. *чох-хурт-чох*. )

В «Одержимой» практически не используются переходы между сценами. В тех же полицейских телешоу, которые штампуют как на конвейере (постоянные диалоги на ходу стали избитым штампом в вечном «Законе и порядке») люди куда-то идут к местам совершения преступлений, в квартиры, через коридоры, в парки, в боксерские залы (телекопы жить не могут без боксерских залов). Пока персонажи расхаживают, выступаютдвигаются , между ними завязываются абсурдные необычайно важные по сюжету разговоры, которые никакой нормальный человек не стал бы вести в нормальной жизни. Создатели шоу решили, что скучно будет снимать стоящих в одном и том же месте (или сидящих в машинах) полицейских, поэтому стражи порядка вечно устраивают нам экскурсии по улицам и домам.
Абсолютно по-другому представляют нам дом Барреттов. Единственный коридор в доме Барреттов, который мы видим в кадре, – коридор на втором этаже, который вмещает в себя больше дверей, чем в доме комнат. Посудите сами: у нас есть спальня Сары и Джона, спальня Марджори, спальня Мерри, но разве между спальней родителей и террасой нет еще одной двери? А может быть это лишняя дверь с другой стороны, рядом с террасой и перилами лестницы? Куда ведет эта дверь? На чердак, который мы вообще не видели? Спускаемся на первый этаж. Мы часто наведывались в гостиную и холл, но как далеко от них расположена кухня? Плюс, разве не должна где-то там затесаться и столовая? Вопрос: у Барреттов отдельная комната под столовую или в гостиной выделено место под столовую, где-то справа от телевизора? Кроме того, где-то должен оказаться и маленький санузел. Стоп. Все-таки, где эта гребаная дверь в подвал? На кухне что ли? Зритель не уверен. Нам никогда ее не показывали. Более того, единственная дверь, которой камера уделила чрезмерное внимание, – дверь в спальню Марджори, однако в этом случае мы получаем передержанный, чрезмерно сфокусированный кадр крупным планом. Дверь заполняет собой весь экран. Нет ничего, кроме двери. Закрытой двери.
В «Одержимой» мы просто не видим открытых дверей. В доме нет входов и выходов. Все, что мы наблюдаем, – закрытые комнаты. Запертые в изолированных пространствах действующие лица будто играют раз за разом «За закрытыми дверями» Сартра. Семейство Барретт одновременно находится и в доме, и абсолютно нигде. Нам не дают возможности ни увидеть проходы между комнатами внутри дома, ни побыть в них. Нас лишают какой-либо надежды на спасение Марджори и ее семьи. Зрителю остается только смотреть за происходящим из странной конечной точки обзора. Иными словами, мы вместе с нашими героями, но при этом нас нет на месте действия. Мы всегда наблюдаем из промежутков между пространствами – как раз оттуда, где обитают чудища. Говорю же, обитают!!!

УУУУУЖАС! Черт побери, мы смотрим первые минуты последнего эпизода и вдруг осознаем, что мы ни фига не знаем о планировке дома. РРРРРРРРР, МОООЗГИ ВЗРРРЫВАЮТСЯ!

Итак, именно во время последнего изматывающего прохода по дому меня вдруг осенило. Будто мне на голову свалилось полное собрание сочинений Эмили Бронте. «Одержимая» идеально вписывается в традицию готического романа, и аллюзии начинаются с самого дома Барреттов, который является лабиринтом. Плана дома у нас нет потому, что его не существует. Дом Барреттов (не настоящий, а тот, что нам показывают в телешоу, – я хотела бы максимально четко обозначить, что эти два дома – совершенно разные дома) окутан не меньшими тайнами и дурными предзнаменованиями, чем особняки в «Замке Отранто» Уолпола и «Грозовом перевале» Бронте. Дом Барреттов такой же мрачный и сбивающий с толку, как отель «Оверлук» из «Сияния» (обратите внимание на достойную кисти Маурица Эшера карту гостиницы в обалденно увлекательной «Комнате 237»), Хилл-хаус Ширли Джексон или безразмерный «Дом листьев» Марка Данилевского. Дом Барреттов – важный персонаж «Одержимой», который, если мы будем внимательны, раскрывает нам свои секреты. Например, проход по дому завершается мгновенным перемещением с кухни на террасу. Мы знаем, что на террасе устроили исповедальню. На случай, если мы забыли об этом, камера надолго зависает перед завешенными черными окнами, сидящей на треножнике камерой для интервью и осветительными приборами. Мы слышим молитвы и ответные фразы, эхом доносящиеся из, предположительно, спальни Марджори. Камера проходит по террасе и фокусируется на выцветших обоях (вы же не кинетесь громить экраны, если я позволю себе вставить, что желтые обои явно потрепаны грозами с перевала Бронте? Ну, пожалуйста?). Камеру намеренно берут в расфокус, от чего желтая бумага размывается и превращается во взрывающееся желтое светило. Мы слышим крик Марджори, и камера резко настраивает фокус. Мы видим, как слово «Одержимая» проступает через обои. «Желтые обои» Шарлотты Перкинс Гилман – одна из величайших феминистских историй в жанре готического романа/хоррора. Новелла повествует… драматическая пауза… о притесняемой девушке, которая сходит окончательно с ума! Или может быть все не так, как кажется??? После рождения ребенка муж вывозит ее на лето в криптастический особняк. Муж – помешанный на контроле доктор-шовинист Джон (да, именно Джон!) – прописывает ей «лечение покоем», чтобы избавить ее от «неврастении» и «легкой склонности к истерии». Героине запрещают работать, вообще заниматься чем-либо, даже думать за себя (муженек не дает ей даже вести дневник, ведь она такая милая и чувствительная натура, мыслительный процесс может ее надломить). Девушку сажают в устрашающую детскую, стены которой оклеены невообразимыми желтыми обоями. Героиня медленно теряет рассудок, будучи уверена, что она видит в обоях двигающуюся на четвереньках женщину. Постепенно она решает, что должна освободить эту ползучую гадость. В конце рассказа героиня наворачивает бесчисленные круги по комнате, срывая ошметки обоев и переступая через тело (труп? Очень надеюсь на то) мужа.

Не хочет ли нам дом Барреттов намекнуть, что измученная демонами и/или психически больная Марджори – как та девушка, запертая в комнате с обоями? Метафора угнетенной женщины, которая стремится выбраться из желтой комнаты? Выбор за вами!

После вступления мы переносимся в тихую гостиную. Еще одно гениальное решение телепродюсеров – отказаться полностью от закадрового голоса в последнем эпизоде и дать действию и аудиозаписи говорить самим за себя, без каких-либо лишних пояснений. Синема верите в стиле реалити-шоу! В гостиной взялись за руки и тихонько возносят молитвы Джон Барретт, отец Уондерли и молодой отец Гевин.

(Отступление 1: Отец Гевин впервые появляется на экране. Можно было его сразу же облачить в подобие красной рубашки из «Звездного пути». Слишком уж очевидно, что он здесь лишь жертвенный агнец проходной персонаж, и его судьба будет печальной.)
Затемнение. Флешбэк к Ранее в сериале . Мы понимаем, что нас отсылают к ранним событиям, поскольку это слово выводят на экране большими белыми буквами. Слово растворяется в ярком солнечном свете. Мы видим, как Джон пробивается через море протестующих перед домом Барреттов. Особо отмороженные протестующие-баптисты «Чье-Имя-Нельзя-Называть» держат высоко над головой плакаты. Надписи по большей части размыты, однако мы видим, что на парочке из них написано «Господь ненавидит Марджори». Джон крушит подобные плакаты и заезжает кулаком по запикселенной физиономии одного из протестующих. Полицейские валят Джона на землю. Хотя мы сопереживаем Джону, его резкий приступ маниакальной ярости (будто кто-то включил рубильник) производит устрашающее впечатление. Мы наблюдаем в режиме замедленной съемки грехопадение отца семейства. Затем мы перескакиваем к сцене трапезы. Семейство Барретт молча ужинает блюдами из китайского ресторана. Мммм… Китайской еды бы сейчас мне…  Джон тихо произносит: «Я хочу снова обсудить с ней то, что произойдет, и мне нужна помощь отца Уондерли». Сара срывается на крик: «Мерри может пойти с нами наверх, если захочет!» Переход к следующей сцене: Джон стоит перед камерой и умоляет оператора приостановить съемку на несколько мгновений. Сцена резко обрывается. Черный экран, а потом мы снова возвращаемся на кухню. Джон говорит: «Ничего не сработает, если в нас нет веры».

(Отступление 2: Я ни в коей мере не специалист по монтажу [впрочем, если вы настаиваете, что меня можно считать «Карен, которая знает все о хорроре и поп-культуре», я не против такого звания!], но вполне очевидно, что сцена на кухне склеена крайне топорно из отдельных кадров и что разговор Джона и Сары был разбит на маленькие кусочки, которые сильно перетасовали.)

Мы просматриваем интервью с действующими лицами, но не узнаем из них ничего нового или запоминающегося. Выделяется одно интервью с Сарой, да и то только потому, что она в нем выглядит совершенно измученной. Круги под ее глазами напоминают лиловые чайные пакетики.

Наконец, нас проводят в пустую спальню Марджори, где нам показывают, в какой кошмар ее умудрились превратить кинематографисты: белое покрывало на письменном столе, статуэтки, канделябры, гигантский оловянный крест, ремни на постели. В кадр попадает член съемочной команды с цифровым термометром в руках. Он подносит термометр к камере. На нем высвечиваются большие зеленые цифры «15». Парень замечает, что температура в комнате упала градусов на восемь с момента, как они вошли. Он явно нервничает. Нас убеждают, что зло пошалило с отоплением.

Итак, ребятки. После многочисленных постов и десятков тысяч слов от премудрой Карен мы наконец-то добрались до кульминации: Марджори входит в спальню, вот-вот начнется обряд экзорцизма. Продолжая делать ставку на разумно приглушенную стилистику, избранную для финального эпизода, «Одержимая» не мучает нас бесконечными фальстартами или реконструкциями реконструкций, равно как и церковными хоралами и скрипучим струнным минором в качестве аккомпанемента. Марджори просто заходит к себе к комнату во главе странно напоминающей свадебную процессию колонны, состоявшей из ее семьи и двух священников.

Хотя меня и подмывает разобрать экзорцизм от первого до последнего кадра, я воздержусь. А то придется возиться с видеоматериалом продолжительностью 32 минуты и 16 секунд. Да, я могла бы написать целую книгу по этим 32+ минутам, но не буду, по крайней мере, я не собираюсь вываливать здесь все свои изыскания. Я уделю внимание только отдельным ярким моментам, которые заядлые читатели моего блога, может быть, не заметили (или, наоборот, заметили). Этот эпизод я пересмотрела уже раз сорок, так что знаю досконально каждый момент.

– После краткой перепалки с отцом Уондерли мать семейства Барретт привязывает собственную дочь к кровати под присмотром всех собравшихся в комнате. Сцена, мягко говоря, неловкая и странная, если не сказать психопатическая по целому ряду факторов. ПОДОЖДИТЕ МИНУТКУ!!! Пересмотрите сцену внимательно. Валяйте, смотрите, я подожду. (*Карен топает ножкой*) Вы снова с нами? ОТЛИЧНО! Мы наблюдаем все время только спину мамы Барретт, которая предположительно затягивает ремни на запястьях и лодыжках Марджори. Веселенькое времяпровождение выбирает эта семейка (не забудьте про стоп-слово)! Но я хочу обратить внимание на старую как мир и очевидную до боли уловку, известную по выступлениям фокусников: встать спиной к зрителям/камере, чтобы мы, будучи легкими на веру простофилями, поняли из контекста, что Марджори приковали к постели. Уловка срабатывает (почти) в силу своей неприкрытой очевидности. Мы видим крупными планами всю остальную комнату в сцене экзорцизма, но камера никогда не фокусируется на закованных руках и ногах Марджори. Целых 27 минут проходит, прежде чем окровавленная Марджори поднимается с постели. К тому моменту ремни куда-то магическим образом испарились, а у нас голова вертится вокруг оси (чувствуете намек?) от сцены «слопай священника». Мы паникуем: Ой, мама же ее привязала в самом начале  и БОЖЕ МОЙ, ДЬЯВОЛ ЕЕ ОСВОБОДИЛ!!!!!  Предположу, что некоторые из нас даже преисполнены ложной уверенности, что Сара в самом деле затянула ремни на Марджори. Я была как вы когда-то. Уверенные в том, что нас легко сбить с толку всем остальным бредом, телевизионщики остроумно дали нам самим додумать детали. Все бы сработало, если бы не эти назойливые детишки. Но мы оказались слишком умными! Ну, в это хочется верить. В любом случае, то, что мы фиксируем на подсознательном уровне или по первому впечатлению, представлено прямо на видео: Сара Барретт вообще не привязывала свою дочь. Она только прикинулась, что затягивает ремни, а Марджори ей подыграла.
Принято? Прекрасно. Но зачем Саре Барретт нужно все это? Что значат ее действия?

Возможно, Барретты просто отказались приковывать свою распластанную четырнадцатилетнюю дочь к кровати, и вся показанная операция с ремнями была сымпровизирована в силу необходимости. Нельзя исключать и вариант, что шоу превысило бюджет на спецэффекты и/или продюсеры были обеспокоены, что ремни будут выглядеть явно непристегнутыми или порванными. Это вполне вероятно, особенно учитывая сомнительные качества иных спецэффектов, использовавшихся в комнате (к этому вернемся чуть позже). А может быть Сара действовала в одиночку и решила соскочить с проекта! Впрочем, откровенно говоря, мне без разницы на практические аспекты (не)завязывания ремней. Меня больше интересует, как эта сцена раскрывает Сару как персонажа. Если мы исходим из предпосылки, что все в шоу – вымысел, то мы вполне можем рассматривать обман с ремнями с точки зрения развития – а это существенно – личности Сары. Какой поворот! Сара изображает, что затягивает ремни на дочери, чтобы Марджори потом могла вырваться! И вот это Охрененно Важно! Предыдущие пять эпизодов шоу изо всех сил демонстрировало, что Сара – пассивная неверующая, преисполненная лишь сарказма, женщина, которая подчинялась воле и решениям своего мужа, пила вино и угрюмо ходила из угла в угол. Что бы ни намеревались представить сценаристы, сцена с имитацией завязывания уз – окрашенное меланхолией искупление Сары. Меланхолия возникает, поскольку мы понимаем, что уже слишком поздно как-то помочь ее душевнобольной дочери. Уставшая от кабалы в ее собственном доме, вечных указаний мужчин, Сара наконец-то протестует и помогает дочери совершить бегство, пусть мимолетное и трагическое.

– Радуясь, что в Саре проснулся характер, мы фейспалмим, когда нам в очередной раз  демонстрируются познания Марджори в отношении обряда как очевидные свидетельства ее одержимости. Это один из аспектов предельного шовинизма шоу: не просто исключается возможность, что какая-то девчонка может обладать знаниями патриархов (например, знанием христианских молитв и священных книг, канонических литературных произведений, которые, естественно, написаны мужчинами для мужчин), нас убеждают бояться того, что она получила доступ к этим сведениям. Нас регулярно дубасят по башке дубиной христианской темы запретного знания. Да-да, именно дубиной. Кажется, Марджори даже скучно оглашать заезженный бред мужчин текст молитв.
– Шовинизм проявляется столь очевидно и систематически, что становится неинтересно. Нам остается только обратиться к готам-первопроходцам (*Карен нацепляет на себя все черное и ставит старые альбомы Моррисси*)!
Как и многие лучшие персонажи готических романов, Марджори – заведомо обреченная героиня, в образе которой отражаются основные темы сюжета телешоу. Действительно ли Марджори впадает в безумие  (на жаргоне готического романа!)? Или ею руководят сверхъестественные силы? Марджори – персонаж на грани миров. Она представлена и как человек, и как звероподобный демон, и как героиня, и как злодейка. В ней кроется опасность (табуированное, запрещенное знание, к которому она каким-то образом получила доступ, а равно и ее перевоплощение в источник наших страхов прямо у нас на глазах), которая одновременно пугает и завораживает.

Противостояние героя фигуре злого отца  – еще один лейтмотив готической литературы и кино. Да, знаю, что вы сейчас напомните, как я все уши прожужжала вам о Джоне Барретте и попытках создателей шоу представить его в роли героя психодрамы, замешанной на вере в Бога и семейных ценностях. Вопрос заключается в том, насколько успешными оказались старания телепродюсеров. В этом смысле шоу потерпело полный провал: уже с первого эпизода стойкая маниакальность Джона пробивается сквозь трещины благопристойного фасада, и его состояние с течением времени только ухудшается. Как и у не особо деликатного Джека Торранса в исполнении Джека Николсона из «Сияния», у Джона Барретта не все дома (обожаю это выражение) с самого первого появления. Для полноценного безумия ему не хватало некоего катализатора. И нет, это не тот случай, когда мы крепки задним умом. Печально известный Джон Барретт отравил себя и свою семью (выжила только младшая дочь Мередит) через месяц после выхода в эфир последнего эпизода шоу. Этот факт будет навсегда вплетен в нарратив шоу.

(Отступление 3: Несмотря на легкость повествования и игривый тон при разборе «Одержимой» мне крайне тяжело отделить пошлость реалити-шоу от реальной трагедии семьи Барретт. Вымысел и кошмар наяву сплетаются в мощную и достойную внимания историю, в которой легко потонуть и в которой я до сих пор силюсь разобраться. И я даже не буду комментировать иронию/жуть/синхроничность/совпадение факта отравления реальным отцом своей семьи и истории «Растущие существа» об убийстве отцом жены, которую Марджори постоянно рассказывала Мерри.)
Некоторые козлы пытаются убедить нас, что трагическим героем «Одержимой» стала не Марджори Барретт, а Джон Барретт, и что шоу вообще о том, как он сходит с ума, о его ужасающей одержимости,  вызванной уродством ненависти и религиозного фанатизма. Болезнь дочери, кризис семьи, безработица, отказ обожаемой им католической церкви от дальнейшего общения с ним после экзорцизма – все эти аспекты становятся катализаторами его собственного психического срыва (См. Howard Journal of Criminal Justice и статью о четырех типах мужчин, которые убивают членов собственных семей). Бла, бла, бла. Да пошли они все на хрен с этой ерундой. Создатели «Одержимой» попытались изобразить Джона Барретта в роли героя сериала и потерпели полный провал в этом. Жестокое и трусливое отравление себя и собственной семьи лишь служит очередным подтверждением беспочвенности социально-политических претензий шоу.

Марджори – вот наша несчастная героиня. Джон Барретт был и остается злым отцом, злейшим из всех отцов. Шоу было успешным в одном: Джон в самом деле предстал символом развала патриархата.

– Создатели «Одержимой» приняли верное решение снимать обряд экзорцизма в режиме реального времени (ну, по крайней мере в режиме имитации реального времени), даже если некоторые спецэффекты и практические последствия действа не были какими-то особенными.
В спальне во время экзорцизма так холодно, что мы видим, как у всех изо рта вырывается пар. Страшно, морозно, зловещееее!!!  Все очень драматично в духе «Изгоняющего дьявола» Фридкина. Нам три раза показывают «реальные» кадры стремительно снижающихся показаний термометра. Температура в комнате упала аж до 4 градусов по Цельсию! Нам изо всех сил тычут этот чертов термометр в лицо. Конечно, никто специально не врет нам в глаза, но из всего этого мы должны заключить, что в комнате адски холодно исключительно из-за присутствия демона. Никто не замечает: ой, на минуточку – на улице ноябрь, а мы на севере штата Массачусетс, батареи перекрыты, окна распахнуты, чтобы морозное дыхание людей создавало атмосферу ужаса . Внимательно посмотрите видео. Окно за кроватью Марджори так прикрыто занавесками, что мы не видим, открыто ли оно. Однако в двух кадрах (там, где Сара изображает, как затягивает ремни на Марджори, и там, где Марджори приподнимается в постели) занавески развеваются и их задувает внутрь комнаты. Занавески не могут вздыматься и трепыхаться в комнате без ветра или, если уж на то пошло, без участия Сатаны! (*Гардины Сатаны  – вот как будет называться моя будущая панк-рок группа*) Наиболее вероятно, все же, что повинен ветер. Итак, дорогой читатель: холодно, потому что открыты окна!

Что касается живущего собственной жизнью ящика письменного стола, то в хоррор-историях и фильмах ужасов (а заодно и на карнавальных аттракционах) издавна для запугивания аудитории использовались ожившие неодушевленные вещи. Не пытайтесь отрицать силу воздействия этого специфического страха перед, по словам Зигмунда Фрейда, Das Unheimliche  (о, наша Карен выпендрилась… *триумфально стучит себя по груди*). В «Зловещих мертвецах 2» Сэма Рэйми – отличного сиквела к замечательному фильму ужасов в жанре «домик в лесу» – есть сцена, где оживает заставленная вещами комната и начинает насмехаться над окровавленным и побитым Эшем. Голова оленя, лампа из панциря черепахи, ящики стола, книжные полки – каждый предмет наделен своим особым голоском и смехом. Это сначала поразительно смешная пародийная сцена. Кукольная анимация, снятая в буйной манере, от чего все в камере дергается и пульсирует. Получается эффект, как в мультике или комиксе. Вроде бы, нечего и бояться. Но по мере нарастания маниакального хохота нам все больше становится не по себе. Наши улыбки постепенно сходят с лиц, и начинает казаться, что эпизод несколько затянулся, пора бы ему закончиться, пока не произошло что-то незабываемое страшное… Вместе с Эшем (который к этому моменту ревет, как окончательно свихнувшийся лунатик) мы ощущаем себя балансирующими на краю бездны сумасшествия. В «Одержимой» оживший ящик письменного стола возникает не ради смеха, однако он подталкивает Марджори к краю. Она многократно отрицает, что ящик – ее проделка, говорит, что она ничего с ним не делала, просит кого-то остановиться. Ее возбужденное состояние заканчивается атакой на отца Гевина. В отличие от призрачных ремней на кровати, которые мы не имели возможности хорошенько разглядеть, камера несколько раз фокусируется на ящике стола. Ящик двигается механически, как заводная игрушка или как открывающийся произвольно гроб из заколдованного дома в парке развлечений. Я зафиксировала время открытия и закрытия ящика в те шесть раз, когда мы видим его в кадре, и интервалы абсолютно одинаковые. Есть два варианта: либо двигающие мебель злые силы страдают обсессивно-компульсивным расстройством, либо в ящике запрятали какую-то механическую штуковину. Да, чует мое сердце: с этим ящиком творится что-то неладное. Естественно, заглянуть туда нам никто не дает. Хотя Марджори и вырывает ящик из стола и швыряет его на пол, мы не видим, что было внутри. Камера уделяет основное внимание людям, пытающимся помочь раненому отцу Гевину. Делайте выводы сами.

Если уж мы заговорили об окровавленном отце Гевине… Сцена нападения Марджори срежиссирована во многом по аналогии с тем, как Джон Карпентер снял знаменитую сцену с пробами крови в фильме «Нечто». Карпентер показывает нам с одного и того же ракурса, как Макриди (Курт Рассел) опускает горячую проволоку в чашечки Петри с анализами крови команды. Проволока тихонько шипит раз за разом. Хотя мы знаем, что что-то неприятное обязательно произойдет, на подсознательном уровне мы уже воспринимаем повторяющийся кадр с опускающим горячую проволоку Расселом как «зону безопасности». Мы постоянно видим одни и те же безопасные  кадры, пока буквально методом исключения у нас не остается только два образца крови двух людей, один из которых просто обязан  оказаться монстром. Макриди рассеянно спорит с парнем, который, как он полагает, и есть Нечто, и сует горячую проволоку в образец крови второго человека. И бац, зараженная кровь Нечто отскакивает от горячего металла, а у нас душа уходит в пятки. В сцене экзорцизма из «Одержимой» отец Гевин трижды укрывает Марджори одеялом (аллюзия на Святую Троицу?). Каждый раз нам показывают один и тот же ракурс: камера снимает из центра комнаты, священника и Марджори мы видим в профиль. Это достаточно общий план, так что мы можем видеть тело Марджори, вытянувшейся на кровати. Однако голова Марджори и тело отца Гевина сдвинуты влево от центра – намек, что нам не нужно особо всматриваться в картинку. Итак, укрывание Марджори одеялом становится для нас «зоной безопасности» . Это ощущение усиливается при втором укрывании, где мы больше внимания уделяем голосу отца Уондерли, зачитывающего тексты из своей красной книги в кожаном переплете. Он стоит справа, на переднем плане. При третьем заходе отца Гевинам мы замечаем его движения, но к тому моменту он уже растворился на заднем плане, став просто элементом общей сцены. Мы полностью сосредоточились на обмене репликами между отцом Уондерли и Марджори. Поэтому момент, когда Марджори делает резкий выпад вперед, будто выбрасывающая голову кобра, и вонзается зубами в запястье отца Гевина, становится ужасающей неожиданностью. Отец Гевин кричит так громко и пронзительно, что звук вызывает помехи в колонках, и все, что мы слышим – это мешанина из воплей и топота ног по паркету. Картинка лица Марджори и руки отца Гевина размыта и запикселирована. По всей видимости, сцена слишком чудовищна для показа в эфире. Пиксели окрашиваются красным. Скорее всего, рана, которую мы рисуем в нашем воображении, гораздо хуже, чем то, что они могли нам показать. Когда Марджори наконец-то отступает, мы ощущаем приступ тошноты при виде затушеванного куска руки священника, который болезненно удлиняется и вытягивается.

(Отступление 4: Моя любимая тетя обожает, как и я, фильмы ужасов [привет, тетушка!!!]. Она часто с гордостью заявляет, что смотрела «Челюсти» раз пятьдесят. Но каждый раз она не может досмотреть до конца финальную сцену, где Квинта раскусили на две половинки. На этом моменте она переключается на другой канал, выходит из комнаты или прикрывает глаза. Фильм она впервые увидела еще в пятом классе. Ее испугала на всю жизнь сцена, где любимец публики, проспиртованный проходимец Квинт орет и плюется кровью в камеру, а потом нижняя половина его тела исчезает в разинутой пасти акулы. Тетя убеждает, что не собирается вновь смотреть сцену смерти Квинта, хотя и понимает, что скорее всего сейчас она воспримет ее как бутафорию и взрослая она, может быть, даже презрительно посмеется над оставшимся в прошлом ребенком, которого так легко напугать. Однако в ее сознании есть и частичка, которая признает, что повторный просмотр может заставить ее ощутить тот же прилив ужаса, тошноты и потерянности, который накрыл ее при первом просмотре. Не может ли получиться так, что пережить эту сцену во взрослом возрасте окажется еще тяжелее?  Те же эмоции я испытываю в отношении атаки на отца Гевина. Я лицезрела тысячи гораздо более кровавых и будоражащих сознание сцен, чем то, что нам показывают в «Одержимой», и все же сцена нападения… Боже, когда запикселированный шмат кожи отрывается от его руки, потому что Марджори, очевидно, все еще держится за него с другого конца… Выше моих сил пережить это заново. Однако при подготовке этого поста я заставила себя впервые за десять с лишним лет пересмотреть сцену с отцом Гевином. Она была именно такой ужасающей, как я помнила. Может быть хуже. Определенно хуже. Возвращение к этой сцене заставило меня задуматься, не отказаться ли от дописывания этих эссе и, свернувшись калачиком на диване в обнимку с бутылкой вина и порцией запеченных в меду орешков, чувствуя приятное онемение, погрузиться в просмотр эпизодов классических «Симпсонов». Вы не понимаете, через что мне приходится проходить по вашей прихоти!!!!!!)

Сцена нападения на отца Гевина – одна из самых шокирующих концовок в истории телешоу. Держу пари, что в этом с «Одержимой» не сравнится ни один сериал – ни до, ни после.

– Конечно же, мы должны закончить концовкой. Пришло время обсудить «[парящего] слона в комнате», сцену, которая у нас всех на уме. В первые секунды после нападения на отца Гевина действующие лица по большей части валяются на полу, кричат о помощи, орут друг на друга. Ящик стола ударяется о пол. Сцена оборачивается хаосом, в центре которого оказывается Марджори. В сумбур аудиозаписи наконец прорезается ясный вопль Мередит (за кадром): «Ненавижу тебя! Не представляешь, как же я тебя ненавижу! Лучше бы ты сдохла». Смена сцены.
Мы оказываемся в пустом холле. Это широкоформатный стоп-кадр. По оформлению кадра мы понимаем сразу, что его нам показывает та же камера, с которой мы совершили фрагментированный обход дома в начале эпизода. Все тихо и бездвижно. Камера фокусируется на главной лестнице, ее пролеты и вертикальные части ступенек белые, а горизонтальные – черные. Нам вынужденно дают отдышаться после суматохи. Но любой паузе приходит конец.

Издалека мы слышим те же вопли и крики, которые уже звучали в предшествующих сценах. Нас ставят в неожиданно вуайеристическую позицию сторонних наблюдателей,  хотя мы вовсе не вуайеристы. Мы понимаем, что испытываем эффект Расемона, снова переживаем сцену нападения на отца Гевина и бегства Марджори от ПОВ пустого холла. Глухие вопли и раздающиеся с потолка удары сбивают с толку. Без картинки мы не понимаем, кто и что кричит, и эта версия аудиодорожки не стыкуется с той сценой, которая застряла в наших головах. Наконец, Мередит кричит, что она ненавидит сестру и желает ей смерти. Камера все еще держит фокус на лестнице. Мы страшимся того, что нам предстоит увидеть, но не в силах отвести глаза.

Неожиданно в правый верхний угол сцены врывается Мередит. Мячиком она на шатающихся ногах сваливается вниз по лестнице. Лестница включает в себя три пролета ступенек и две площадки между вторым этажом и холлом. Ноги Мередит подкашиваются на среднем пролете ступенек, и она больно ударяется при падении на площадку. Поднимаясь, она, хромая, преодолевает последний пролет. Мередит потирает правую коленку. Мы еще не знаем этого, но момент с падением предвещает то, что вскоре постигнет Марджори: сломанная правая щиколотка и сотрясение мозга.

Мередит замечает камеру и смотрит прямо в нее. Камера неотрывно следит за ней. Заплаканное лицо девочки заполняет кадр целиком. Сальные волосы спутались. Мередит без очков. Мы первый и единственный раз за шоу видим ее без очков. Она выглядит для нас абсолютно другим человеком. Мередит предстает перед нами олицетворением превратно понятого духа Марджори, сломленного, подвергнутого экзорцизму и изгнанию, обреченного на печальную судьбу духа. В равной мере мы можем увидеть в Мередит немой взгляд нашего коллективного бессознательного, осуждающего нас за циничное соучастие в трагедии и за бездействие перед лицом ужасающего системного издевательства над душевнобольным подростком ради развлечения. Мередит смотрит не мигая. Не мигаем и мы.
Камера сдвигается вверх. Мередит оказывается в левом нижнем углу экрана. А сверху, на третьем пролете лестницы стоит, опершись о перила, Марджори. История началась с двух сестер и закончится теми же двумя сестрами.
Аудио вырубается. Звук просто убрали. Зачем – неизвестно, и зритель не знает, как реагировать на тишину.

Мередит разворачивается. Мы видим только ее макушку. Длинные темные волосы Марджори перекидываются через ограждение. Звука нет, мы не можем различить лиц. На месте Мередит могла бы с тем же успехом быть Марджори, а Марджори – на месте Мередит. Мы понимаем, кто есть кто, лишь из контекста. Шесть невыносимо мучительных секунд протекают прежде, чем Мередит разворачивается обратно к камере. Каждую из этих шести секунд мы потеем и испытываем сильнейший кринж, поскольку осознаем, что весь сериал создавался ради наступления этого момента. С учетом всего произошедшего и того, что должно произойти сразу по истечении этих шести секунд, мы понимаем, что с самого начала это была история о них: о двух сестрах.

Как только Мередит начинает разворот к камере, Марджори перепрыгивает через перила. Движения сестер напоминают заранее отрепетированный хореографический этюд, они взаимосвязаны, одно не могло бы произойти без другого. Мередит прикрывает глаза, хотя уже слишком поздно для нее и для нас уберечь себя от ужасной сцены. Маленькие ручки девочки накрывают глаза, а Марджори все еще поднимается над перилами. Волосы старшей сестры расходятся в разные стороны, открываясь, как крылья. Но лица мы не видим по-прежнему.
Мередит кричит. Мы не слышим ее вопль, но он сотрясает камеру так, что края и детали внутри кадра смазываются и тускнеют. Марджори все еще там, над перилами. Она зависает в воздухе на один невозможный миг перед тем, как неизбежно начинает свое падение. Затемнение.

Сцена левитации  (в сочетании с достойным «Клана Сопрано» эпизодом финального затемнения) обсуждалась гораздо более яростными фанатами и гораздо более разборчивыми критиками, чем ваша покорная слуга. И все же свои пять центов я вставлю (ну, ладно, может быть это центов семь). Многочисленные киномонтажеры высказывали свое мнение по поводу предполагаемого акта левитации. На каждого эксперта, который настаивает, что видеоматериал не подвергался никакой обработке или манипуляциям, чтобы получилась мимолетная иллюзия полета Марджори над холлом, приходится один эксперт, который заявляет не менее убедительно, что видит явные следы спецэффектов и монтажа. Киномонтажер, лауреат «Оскара» Ян Роджерс уверяет, что в «Одержимой» для создания эффекта левитации использовалась продвинутая техника разделенного экрана и разделенной пленки. Он, кстати, воспроизвел этот эффект в своем собственном профинансированном краудфандингом короткометражном фильме «Все дома́ терзают духи», правда, с сомнительным успехом (мягко говоря).

Квазипрофессиональная точка зрения Карен: очевидно дорабатывали в монтажной только ту часть кадра, когда камера трясется под крик Мередит. Все остальное, судя по видеоматериалу, – абсолютно реальная съемка. Здесь важно подчеркнуть: я не верю, что Марджори полетела, как я не верю, что левитация запечатлена в видео уличных фокусников и мастеров йоги на YouTube. То есть: над кадрами не колдовали, а Марджори не летает. Приведу три простых факта в доказательство. Первое : По причине недостаточного освещения, смазанных кадров/трясущейся камеры и мешковатой толстовки Марджори на видео непонятно, когда руки Марджори отрываются от перил. Обратите внимание: она кладет руки на перила и раскачивается на них взад-вперед. Я не могу найти точный момент, когда она реально оставляет в покое перила, ее руки держатся за них продолжительное время. Весьма вероятно, что во время «левитации» она все еще держится руками за перила. Второе : Ракурс камеры. Мы не можем со всей определенностью указать момент, когда Марджори начинает падать, потому что мы смотрим на нее снизу вверх. Ее кажущееся парение в воздухе – оптическая иллюзия, возникающая из-за ракурса съемки. Она в действительности падает, просто мы не сразу понимаем, что она падает, потому что она падает прямо на нас. Третье : Мы не видим приземления Марджори, поэтому нам легко поверить в левитацию. Все зависит от того, каким мы запомним этот момент. Выбор за нами. В конечном счете, мы полагаем, что она летит, потому что мы хотим верить в полет. Признайтесь себе в этом. Вопреки самим себе, мы верим, что, пусть только в этот миг, Марджори одержима некоей сверхъестественной силой. Мы верим, потому что это проще, чем признать обратное: что мы осознанно наблюдали за намеренным прыжком через перила больной, измученной девушки-подростка.
*Карен глубоко вдыхает*

Все, ребята. Спасибо за совместный просмотр. Должна признать, мне пришлось нелегко. Я целую неделю пишу и думаю только об «Одержимой». У меня закончился весь кофе (я серьезно, кто-то готов помочь мне пополнить запасы?), я съела все чипсы и сальсу, а заодно и все арахисовые M&amp;M’s. В буквальном смысле «все». Съела все M&amp;M’s в _________ (географическая информация скрыта). Перечитала все книги, статьи и блоги. Посмотрела и пересмотрела все фильмы и, конечно, все эпизоды телешоу. Я полностью вымотана.

Завтра, возможно, я еще опубликую резюме или заключительные мысли. Но не факт. А может быть я просто сяду и пересмотрю весь сериал с самого начала. Еще раз.

Глава 24

Я избегала завершающего интервью с Рэйчел и уже дважды отменяла встречи в последнюю минуту. Уже начало декабря, и я наконец-то обещаю пересечься с ней в одной местной кофейне на юге Бостона за день до ее отлета. Рэйчел собирается в Амстердам для другого нон-фикшн-проекта, по которому она только что договорилась с издателем. По телефону она призналась, что наша коллаборация неожиданно вызвала в ней огромное желание написать нон-фикшн. Интервью и исследование материала принесли больше отдачи, чем, она получала, по крайней мере в последнее время, от художественной литературы.
Прохладный дождливый вторник, середина дня. Я иду пять кварталов, которые отделяют мой дом от кофейни, слушаю барабанный стук капель дождя о купол моего зонта. На мне черный свитер, черные джинсы, черные ботинки и мой любимый жакет, сверху – вызывающе красное пальто, которое особо не греет.
Кофейня расположена на первом этаже перестроенного таунхауса из коричневого песчаника. Рэйчел уже сидит внутри, за столиком на двоих. Она улыбается и машет мне. Она не расстроена из-за моего опоздания, но, кажется, ощутила облегчение, что я все-таки явилась. Я чувствую себя виноватой за то, что доставила ей неудобства. Впрочем, она же должна понимать, что мы сегодня будем говорить на тему, о которой я особо не хочу говорить и на которую вообще ни с кем не общалась прежде. Мне нужно было настроиться на этот момент. Я готовилась к нему пятнадцать лет.
В кофейне жарко, как в сауне, несмотря на отсутствие посетителей. Я вешаю пальто на шаткую хрупкую вешалку у эркерного окна. Мы коротко обнимаемся. У меня замирает сердце, когда Рэйчел сжимает мои руки. Я давно скучаю по маме, особенно в такие моменты. Я все задаюсь вопросом, как бы она выглядела, если бы дожила до элегантной зрелости? Отрастила бы она волосы? Красила бы их? Выставляла седину напоказ? Одобрила бы она мой новый писательский проект? Беспокоилась бы по поводу того, что, может быть, у меня не будет стабильной карьеры? Боялась бы бродить в большом городе в одиночку? Или радовалась бы поездке? Заказала бы кофе без кофеина, потому что после порции кофе в такое время суток не смогла бы уснуть ночью? Или послала бы осторожность ко всем чертям и заказала бы двойной эспрессо?
Бок о бок мы подходим к стеклянному прилавку. Паркет скрипит под нашими ногами. Притихшие черные потолочные вентиляторы висят над нашими головами, как спящие вверх ногами летучие мыши. Бариста – парень примерно моего возраста. Рукава его белой рубашки закатаны вверх, открывая замысловатые татуировки, которыми он, похоже, очень гордится. Он старается не останавливаться ни на секунду. Его руки постоянно в движении, что-то делают, даже если это что-то – смахнуть упавшую на запотевший лоб челку. От него пахнет пряными сигаретами и чем-то цитрусовым. Он скрывается в подсобке после того, как мы сделали наши заказы.
Вернувшись за наш маленький столик, мы с Рэйчел болтаем по поводу паршивой погоды и теплой кофейни. Мы говорим о ее предстоящей поездке. Я заявляю, что по-доброму завидую ей, хотя никакой зависти не ощущаю. Я рассказываю ей о работе над блогом и заданиях от Fangoria.
– Я читала твой блог, Мерри.
Я держу чашку с кофе обеими руками, поближе к телу.
– В самом деле? Что думаешь?
Рэйчел отодвигает чашку кофе и кладет руки на стол, прежде чем убрать их на колени.
– Эссе, посвященное шоу, я перечитала три раза. Отлично написано, весьма убедительные критические суждения и великолепный разбор сериала, Мерри.
– Спасибо.
Рэйчел помешивает кофе черной ложечкой то по часовой стрелке, то против.
– Как у тебя получилось… дистанцироваться? Писать о шоу так, будто бы ты не участвовала в нем? Не боишься, что когда-нибудь эта отстраненность погребет тебя?
– Дистанцироваться проще, чем может показаться, но я все равно живу с опаской. Наверно, это к лучшему. Значит, я еще жива.
– Ты планируешь раскрыть, кто стоит за Карен Бриссетт?
– Нет, никогда. Надеюсь, что и ты сохранишь мою тайну.
Рэйчел кивает, но ее жест не сулит обещание.
– Ты себя воспринимаешь как Карен Бриссетт? Я имею в виду: ты, Мерри Барретт, веришь во все, что пишешь от имени Карен? Или Карен скорее персонаж, который ты создала?
– Карен – просто псевдоним, ничего больше. Я не писатель романов. Да, я верю во все, что пишу. В противном случае, я бы не стала это писать.
– Сколько раз ты смотрела «Одержимую»?
– Не хочу называть конкретную цифру. Много раз.
– Будешь ли ты писать в блоге о том, что произошло после шоу?
– Нет. Думаю, и мой редактор, и мои читатели предпочтут, чтобы я продолжала писать о вымышленных историях.
Пауза. Мы обе смотрим через эркерное окно на неутомимый дождь. Я понимаю, что мой блог вызвал в Рэйчел бо́льшую досаду, чем она готова признать. Она не знает, как задать следующий вопрос. Не могу осуждать ее за это. Я решаюсь помочь ей, потому что, раз уж я здесь, пришло время обсудить то, что произошло после шоу.
Я начинаю:
– Расскажи мне все, что тебе известно о времени между съемками последнего эпизода и отравлением. Я постараюсь восполнить пробелы.
Рэйчел бормочет:
– Ну, ладно… – Она копается у себя в сумке, откуда появляются плотная толстая папка и записная книжка – дешевенький блокнот на спирали, который можно приобрести в любой лавке. Мне очень нравится, что она совершенно неприхотлива. Я снова ощущаю, как сильно скучаю по маме.
Рэйчел переспрашивает:
– Ты уверена? Мне просто зачитать то, что я собрала?
– Да. Думаю, что так будет проще всего.
– Хорошо. Я еще не перепроверила, как собранная мной информация укладывается в хронологию событий. Я знаю наверняка, что падение Марджори завершилось сотрясением мозга и переломом правой щиколотки.
– Верно. Могло быть и хуже. Она ходила в ортезе спустя лишь три недели после этого. Прости, я не буду прерывать тебя, пока ты не договоришь.
Рэйчел что-то записывает в блокнотик.
– Да нет, прерывай меня, все нормально. Итак. Мне также известно, что о прыжке Марджори с лестницы было сделано заявление в полицию как о попытке самоубийства. Ее поместили на две недели в больницу и обеспечили ей особый уход, а потом выписали к родителям домой с условием, что к ней дважды в неделю будет наведываться официально назначенный психиатр из государственной клиники. Похоже на правду?
– Кажется да, но я буду откровенна: мои воспоминания о неделях между завершением съемок последнего эпизода и… днем отравления несколько туманны и, как бы сказать, несвязны.
– Несвязны?
– Именно. Я думаю, что все воспоминания у меня в голове, но их тяжело собрать воедино и удерживать. Я будто бы пытаюсь сгрести тысячу монеток ладонями и не выронить их из рук. – Я прерываюсь, чтобы посмеяться над собой. – Не уверена, что моя попытка выразиться метафорически делает мою мысль яснее.
– Все понятно, Мерри. Не беспокойся.
– Какая я молодец. – Я вежливо аплодирую сама себе.
Рэйчел проглядывает свою записную книжку.
– Помнишь ли ты, возвращались ли Кен и Барри к вам домой после экзорцизма? Судя по моим источникам, они не проводили никаких дальнейших интервью, хотя были планы на съемки и после экзорцизма. Барри заявляет, что они держались подальше от вас не из-за общественного резонанса и скандала вокруг финального эпизода, а потому что твой отец, очевидно, пригрозил создателям шоу и епархии иском по возмещению медицинских расходов и морального ущерба.
– Папа со мной не обсуждал свои судебные планы, но я не была удивлена, когда узнала позже, что он заговорил об обращении в суд. Но, возвращаясь к твоему вопросу, нет, никто из создателей шоу больше никогда у нас не показывался. По крайней мере, при мне. Не сомневаюсь, что они были потрясены произошедшим, да и скорее всего полагали, что папа будет зол и свалит на них печальную развязку в холле. Телевизионщики собрали свои камеры и прочие манатки и слиняли от нас как можно скорее ко всем чертям. Кажется, они уехали той же ночью. Кстати, комнату Марджори они вылизали дочиста. Помню, что я какое-то время искала ремни на кровати и штуку, которую сестра вытащила из ящика, но так ничего и не нашла.
Я точно помню, что протестующих перед домом сменило скопище автомобилей и фургонов с журналистами, однако мои родители даже близко не подпускали их к дому.
– Кен с тобой выходил на связь после шоу?
– Нет. Он не связывался со мной. В первые дни после окончания сериала я пробовала писать ему, но письма так и остались неотправленными. Там, впрочем, были детские глупости, ничего серьезного. Я рисовала ему футбольные мячи и наш заваленный листьями задний двор, спрашивала, как у него дела, работает ли он над новым шоу и, если да, можно ли какого-нибудь персонажа назвать в честь меня. Я спрашивала, хочет ли он узнать, чем я занимаюсь, все ли со мной в порядке, как я себя ощущаю. Ну, ты сама понимаешь, сплошная пассивная агрессия обозленной, несчастной и окончательно запутавшейся маленькой девочки. Я сильно скучала по нему после того, как шоу закончилось. Я вообще скучала по мельтешению телевизионщиков вокруг нас, мне не хватало даже тех людей, которые мне не особенно нравились. После их отъезда мы вновь остались одни. И не было ощущения… безопасности.
Рэйчел сразу приступает к следующему пункту.
– Через два дня после выхода в эфир последнего эпизода Управление по делам семьи и детей инициировало от лица Марджори дело «о попечении и защите» согласно разделу 51А Общих законов штата Массачусетс. Дело было оставлено без движения, потому что действия родителей по закону не были признаны злоупотреблением или халатностью. Информация о подаче иска просочилась в прессу после смерти Марджори и твоих родителей. – Рэйчел умолкает и вглядывается в меня.
Я ободряю ее:
– Все в порядке. Продолжай.
– Мне известно, что родители забрали тебя из школы и наняли тебе частного преподавателя.
– Да, его звали Стивен Грэм Джонс. Как-то смешно, что я до сих пор помню его полное имя. Просто при первой встрече его именно так представили. Он не позволял мне называть его мистер , как требовали обычные учителя. Мне нравилось произносить его имя полностью при любой возможности. Это стало чем-то вроде навязчивого тика для меня. «До свидания, Стивен Грэм Джонс» и «Я не знаю, что такое тупоугольный треугольник, Стивен Грэм Джонс».
Рэйчел смеется.
– Имя в самом деле очень звучное.
– Да-да! Это был низенький, худенький аспирант с огромными глазами и очень кривыми зубами. Боже, давно я его не вспоминала. Впрочем, мы встречались всего несколько раз. Насколько помню, для преподавателя-репетитора он был не слишком силен в математике. Не знаю, где его откопали мои родители. – Мы улыбаемся друг другу и одновременно делаем по небольшому глоточку кофе. – Что еще у тебя есть?
Рэйчел листает записи.
– У меня есть данные по рейтингам Нильсена всех эпизодов. Заключительный эпизод получил рейтинг в целых двадцать пунктов. Это поразительный результат.
– Может быть мне стоит упомянуть это в блоге.
Она продолжает:
– У меня также есть распечатка нейролептиков, которые были прописаны Марджори, в их числе – клозапин и илоперидон. Однако, когда моя подруга, которая разбирается в этих вопросах, просматривала материалы дела, она обратила внимание, что в токсикологическом отчете эти препараты вообще не упоминаются.
– Мне неизвестно, принимала ли свои лекарства Марджори. Кажется, мама что-то принимала. Забудь, что я это упомянула. Нет, я уверена , что мама что-то принимала. То есть она не была всегда полностью в норме. Папа же все надеялся, что Марджори излечится силой молитв. Он начал все больше времени проводить в одиночестве в подвале.
Возможно, Марджори принимала препараты, когда ее посещал психиатр. Остается только гадать, что происходило в остальное время. Когда мы оставались вчетвером, каждый из нас как бы отправлялся в свободное плавание по дому. Мы лишь изредка натыкались друг на друга. Я много времени проводила одна на улице. По большей части мы заказывали еду навынос или ее нам доставляли из магазинов.
Рэйчел кивает.
– В полицейские материалы включены распечатки продолжавшейся в течение месяца переписки между твоим отцом и пастором баптистской церкви из Канзаса.
– Это тот самый протестующий, которого папа ударил?
– Верно. Этот человек был арестован три года назад по обвинению…
Я прервала ее.
– Переписка у тебя с собой? Я могу посмотреть ее?
Рэйчел глядит на меня. Да, она смотрела на меня все это время, но сейчас она разглядывает меня, будто я интересный для наблюдения объект. Может быть она беспокоится, что я исчезну, как только она отведет взгляд.
Она думает, что мне не стоит читать переписку. Я не собираюсь настаивать, если она мне откажет. Но она не противится. Она пробрасывает мне папку с письмами через стол.
Первые письма от лидера церкви состоят из все той же человеконенавистнической риторики, которая красовалась на плакатах. Первые письма от папы переполнены заглавными буквами, ругательствами и угрозами физической расправы. Но в ходе продолжающейся переписки стороны медленно, практически незаметно переходят от конфронтации к диалогу. Папа пытается говорить о теологии и Библии с пастором. Со временем папа начинает обвинять «отрекшегося» от него отца Уондерли и католическую церковь за то, что те оставили его и его семью. Папа утверждает, что телепродюсеры обманули его, убедив, что он делает Божье дело. Затем папа обрушивается с критикой на своих бывших работодателей, политиков, экономику, современное общество, американскую культуру. Наконец, папа просит помощи и советов у умалишенного человека, который ни одним словом не поддержал папу и ограничивался заявлениями, что Господь Бог недоволен папой, да и всей нашей семьей. Отправленное за три дня до отравления последнее письмо пастора заканчивается следующей фразой: «Джон, ты знаешь, что тебе нужно сделать».
Я выдавливаю из себя:
– Боже мой.
Трясущимися руками я возвращаю Рэйчел распечатки. Рэйчел было тянется ко мне, чтобы подержать меня за руки, но я отодвигаюсь и прячу руки под стол.
Она произносит:
– Прости. Может быть остановимся? Хочешь передохнуть? Можем поговорить о чем-то другом.
– Нет, все в порядке. Спасибо. Проблема не в тебе. Я хочу покончить с этим поскорее.
Из-за барной стойки вновь появляется бариста, будто бы учуявший, что надвигающуюся эмоциональную бурю мы захотим заесть хрустящей булочкой за целых семь долларов и запить латте по не менее заоблачной цене. Он уточняет, не хотим ли мы что-то еще. Мы благодарим его и отказываемся. Я прошу убавить температуру батареи. Он только пожимает плечами и бросает нам, возвращаясь за стойку:
– К сожалению, я не могу контролировать отопление в этом безумном месте.
Удостоверившись, что мы снова одни, я продолжаю:
– Правоохранительные органы так и не установили, откуда у папы взялся цианистый калий? Была вроде версия, что он достал его у какого-то ювелира-баптиста или что-то в этом роде.
Рэйчел отвечает:
– Цианистый калий используется в ювелирном деле при золочении и полировке. Я имела возможность переговорить с детективом, которая участвовала в расследовании дела. Она сообщила, что полиция перепроверила все ювелирные бутики и их поставщиков в Новой Англии, однако опросы ни к чему не привели. Тогда детективы начали посылать запросы поставщикам и торговцам химикатами во все штаты. Снова ничего. Твой отец мог заказать цианид на любой из тысяч онлайн-платформ, но на жестком диске вашего семейного компьютера не было ни одного упоминания этого яда. Полиция также не обнаружила подозрительных трат с кредитных карт твоего папы и через PayPal. Все, что они смогли найти, – это электронную переписку с тем церковным активистом. Одним из высокопоставленных членов церкви был Пол Квентин. У него был собственный ювелирный магазин в местечке Пенобскот в штате Канзас. Однако полиции не удалось обнаружить доказательств, что Квентин снабжал твоего отца или кого-то другого цианистым калием. Детектив объяснила мне, что в те времена было поразительно легко раздобыть цианид, поэтому он мог попасть в ваш дом самыми разными путями. Она до сих пор уверена, что цианистый калий твой отец получил каким-то образом от того пастора из Канзаса.
У меня начинает жужжать в голове. Мой мозг будто бы превратился в радиоприемник, безуспешно пытающийся настроиться на давно закрытую радиостанцию. Я спрашиваю:
– А что говорится в деле по поводу отпечатков пальцев?
Рэйчел смотрит на меня удивленно.
– Отпечатков?
Я машу у себя перед лицом рукой, будто пытаюсь отогнать назойливую муху.
– Я могу ознакомиться с материалами дела? У тебя есть время?
– Думаю, что да… Но дело толстое. – Рэйчел толкает плотный конверт вдоль стола навстречу мне.
Я вообще не хочу читать дело. Не знаю, зачем я попросила посмотреть материалы. Может быть, мне просто хотелось посмотреть на реакцию Рэйчел. Она перечисляет по пунктам результаты своей исследовательской работы, но меня не покидает ощущение, что она что-то скрывает от меня. Как будто она обнаружила что-то неизвестное мне. Это невозможно.
Не она, а я провела тот день с моей семьей.
Я возвращаю ей папку через стол и начинаю рассказывать:
– Я помню последний день с моей семьей, наш последний день вместе. Очень хорошо помню. – Я будто бы силюсь убедить себя, что я говорю правду. – Постараюсь рассказать тебе об этом как можно быстрее.

Глава 25

Суббота, вторая половина дня. До Рождества шесть дней. Мне обещали, что в этот день мы установим настоящую елку. Но мама долго не вылезала из постели и объявила, что поездка за елкой переносится на воскресенье.
Они меня выбесили. Я так разозлилась, что спряталась у себя в спальне и решила не разговаривать ни с кем весь день. Для общения я заготовила себе таблички. На любой вопрос мамы или папы я собиралась поднимать перед собой табличку с ответом. Таблички я смастерила при помощи самой обычной линованной бумаги и голубой ручки.
Я заготовила следующие таблички:

нет. хорошо. что на ужин? да. не знаю. читай дальше. молоко. вода. печенье? я в порядке. когда у нас будет елка? тогда и поговорим. где? можно я пойду погуляю? играть в футбол. уже почитала. ничего. ТВ? слишком рано. в моей комнате. никакой ванны. никакого душа. я не устала. я хорошо вас слышу. не кричи, пожалуйста. за окном йети!

Лежа на постели, я попрактиковалась в ответах на воображаемые вопросы с помощью табличек, перебирая в стопочке подходящие фразы и пытаясь сложить бумажки в логичную и легко запоминающуюся систему каталогизации. Издалека послышались приближающиеся глухие лязгающие звуки, и вдруг из-под двери в мою спальню проскользнул сложенный пополам листок бумаги. Это оказалось сообщение от Марджори.

Приходи ко мне в спальню. Прямо сейчас. Я тебе должна кое-что показать. 
ОЧЕНЬ важное! Вопрос жизни и смерти, мисс Мерри. 

После возвращения домой из больницы Марджори стала замкнутой и держала себя в руках. Ей не нравилось ходить в ортезе, а подъемы и спуски по лестнице давались ей особенно тяжело, поэтому папа повесил к ней в комнату новый телевизор. Он занял место на отштукатуренной стене рядом с кроватью. Марджори практически не выключала телевизор. Тихий гул голосов эхом отдавался в коридоре вплоть до времени отхода ко сну, когда папа заходил к ней и сам выключал телевизор. Иногда посреди ночи слышалось, как Марджори говорит или громко шепчется сама с собой. Конкретные слова и фразы разобрать было невозможно. Не помню, заходили ли к Марджори мама или папа, чтобы успокоить или утешить ее. Вполне возможно, что они предпочитали оставаться у себя и тешить себя мыслью, что они слышат звук телевизора из комнаты Марджори. В любом случае полуночные всплески активности были гораздо более умеренными и гораздо менее продолжительными, чем прежде. Утром Марджори была тише воды, ниже травы.
Я трижды перечитала записку Марджори. Несмотря на все, что пережила я, все, что пережила наша семья, я ощутила бабочек в животе и знакомое возбуждение: Марджори хотела провести время со мной . Не думаю, что я смогу подобрать слова, чтобы описать то влияние, которое она оказывала на восьмилетнюю меня и которое оказывает до сих пор.
Записку я сложила и засунула под матрас. Вырвав листок из блокнота, я быстренько сделала новую табличку: еще истории?
Дверь Марджори была открыта, и я заглянула к ней. Телевизор был выключен, а компьютер включен. Но Марджори не было ни за письменным столом, ни на кровати. Вдруг она высунулась из-за двери:
– Быстро сюда! – Она втянула меня за руку в спальню и закрыла за мной дверь.
Я была готова выпрыгнуть из своих кроссовок, взвизгнув, как щенок, которому по неосторожности наступили на лапу. Но таблички я не выронила.
– Тсс. Прости, не хотела тебя напугать. Папа дома? Он заметил, что ты пошла ко мне? – Марджори нависала надо мной. Я задумалась, не выросла ли она и не уменьшилась ли я. На Марджори были фиолетовые пижамные штаны и черная толстовка с капюшоном. На одной ноге у нее был пушистый синий тапок с заячьими ушками, на которых она могла поскользнуться в любой момент.
Где был папа, я не знала. Я могла только предположить, что он что-то делал в подвале, куда я не спускалась с той знаменательной встречи с Марджори.
Я подняла табличку: «не знаю».
– Бойкот?
Довольная тем, что моя Марджори сразу поняла меня, я порыскала в своей колоде и подняла табличку: «да».
Марджори улыбнулась.
– Не проблема, мартышка. Справимся и так. Помнишь мою историю про растущих существ? Про двух сестер в домике, про папу, убившего их маму и похоронившего ее в подвале?
Я показала «да» и так сильно закивала головой, будто бы хотела, чтобы она отвалилась.
– Историю я тебе рассказала как предупреждение. Помнишь? Что-то такое может произойти на самом деле.
Я поискала подходящую табличку для ответа, но такой у меня в колоде не нашлось. Я вздохнула, мне хотелось сказать: «Да знаю я. Тысячу раз от тебя это слышала». Мне подумалось, что можно было бы показать табличку «за окном йети!», чтобы посмешить ее. Впрочем, я одумалась: было не до шуток.
– Время игр закончилось. Я хочу, чтобы ты почитала новые истории и призадумалась над ними. Очень важно, чтобы ты все поняла. – Марджори окинула комнату взглядом, будто бы хотела удостовериться, что никто не следит за нами. – Эти истории не очень хорошие, но они важные и, обещаю тебе, настоящие. Все до единой. Каждая из них произошла в реальной жизни.
Марджори отвела меня к своему письменному столу с компьютером. Она загрузила браузер, открыла список закладок и кликнула на одну из ссылок. На самом верху веб-страницы показались белые заглавные буквы B-B-C с красной обводкой.
Марджори сказала:
– Вот. Читай.
История была о мужчине, которого уволили с работы после многих лет службы. Он пришел домой, застрелил жену и двух детей, а потом поджег себя вместе с домом.
Я подняла табличку «еще истории?». Я понимала, что именно этого она от меня ждет.
– Да. Есть еще истории. Как же их много. Почитай вот эту.
Эта была история о другом мужчине, недавно прошедшим через развод. Он начал сотрудничать с протестной группой «Отцы за справедливость». На День Отца он подсоединил шланг к выхлопной трубе своего Land Rover и засунул второй конец в боковое окно внедорожника. Припарковался посреди пустыря. Отравил себя и своих двух детей угарным газом.
– Читай дальше.
Еще один мужчина. Отравил себя и детей после того, как его бросила жена. Еще один мужчина. Спрыгнул с моста с детьми на руках. Другой мужчина. Заехал на машине в озеро с запертыми в ней и привязанными к сиденьям детьми.
Одна история сменяла другую. Их было бесконечно много. Марджори переключалась на новую ссылку каждый раз, когда я переводила взгляд с экрана на нее. Историй было так много, что я прекратила их читать и только изображала, что читаю. Да собственно ничего читать и не нужно было. Каждая история открывалась заголовками жирным шрифтом и фотографиями отцов, их жен и улыбающихся детей (они всегда улыбались), их домов, квартир, машин и дворов, огражденных желтыми полицейскими лентами. Помню, что у меня промелькнула мысль: эти истории все больше начинают напоминать сказочки, которые мне когда-то рассказывали мама и папа. Вот только ведьмы, засовывающие детей в печку, и королевы, раздающие отравленные яблоки, уступили место чудовищам в лице отцов и мужей, готовых совершать ужасающие вещи со своими семьями. Каждая история заканчивалась одинаково. Спасти никого не удалось. Мне не верилось, что существует так много подобных историй и что кто-то их читает.
Я отвернулась от компьютера. С меня было довольно историй. Их было слишком много. Я смяла табличку «еще истории?» и швырнула ее на пол. Перевернув табличку «я в порядке», я написала «зачем?»
Марджори развернула меня к себе и, положив руки на подлокотники кресла, перекрыла мне пути к отступлению. Ее спокойное лицо зависло в миллиметрах от меня, как огромная бледная луна. Она начала долго и сбивчиво говорить. Смысл ее речи сводился к тому, что истории она отыскала после чтения чего-то под названием Howard Journal of Criminal Justice. В результате растянувшегося на десять лет исследования издание определило, какие типы мужчин с наибольшей вероятностью могут убить членов своих семей. Такие мужчины взваливали вину за распад своих когда-то идеальных семей на что-то, ими не контролируемое, на что-то за пределами их самих. Они видели причину семейных проблем в своей недостаточной экономической состоятельности или в том, что не они основные добытчики в семье (помню, что на слове «добытчик» я представила, как папа возвращается с тушей убитого зверя после затяжного похода в окрестные леса). Многие отцы винили жен в том, что те настроили детей против них. Другие мужчины полагали, что вся семья виновата в их несчастьях, потому что они вели себя «не так как нужно», не разделяли традиционные религиозные ценности и обычаи. Некоторые считали, что они спасают или защищают свои семьи от некоей внешней угрозы или силы.
Марджори прервалась и отступила от кресла.
Я снова подняла табличку «зачем?».
Марджори ответила:
– Ты так и не поняла? Все, о чем я говорила и о чем ты читала, описывает происходящее с нашим папой. Он сделает с нами, со всей семьей, что-то похожее.
Я осторожно пошелестела табличками и подняла «нет».
– Знаю, что ты его любишь. Я тоже его люблю. Но – и я понимаю, что в это тяжело поверить, – с ним что-то не так. Он болен. Это очевидно. Разве ты сама не видишь это? Из-за него я заставила нас пройти через все эти испытания, Мерри. Я понимала, что он не в себе, и поэтому сначала прикинулась, что и я тоже не в порядке, чтобы окружающие обратили внимание на то, что папе нужна помощь.
Марджори присела перед моим креслом. Твердый пластиковый ортез глухо стукнулся о пол. Марджори водрузила руки на мои колени и увенчала их своим подбородком, чтобы мне пришлось смотреть на нее сверху вниз. Я покачала головой и снова подняла табличку «нет». Тогда Марджори объяснила, что все ее встречи с доктором Гамильтоном были на самом деле посвящены папе и ее предположениям о папиных дальнейших действиях. Я подняла табличку, собираясь снова заявить «нет», но в руках случайно оказалась табличка «хорошо». Марджори объяснила, что она пыталась поделиться всем с мамой, но та и слушать не стала. Тогда Марджори притворилась, что она не просто больна, а одержима чем-то, чтобы мама наконец-то ее услышала и обратила внимание на ситуацию. Я начала показывать табличку за табличкой в произвольном порядке. Все, что угодно, лишь бы она замолкла. Когда неожиданно появилась возможность принять участие в телешоу, рассказывала Марджори, она была уверена, что все наконец-то увидят, кто по-настоящему нуждается в спасении. Однако все пошло не так. Во время экзорцизма она была очень испугана и обескуражена тем, что они делали или собирались сделать с ней. Она хотела вырваться, покончить со всем этим, как с семьей, так и со всей ситуацией. Вот она и прыгнула.
Она продолжала говорить, а я плакала. Я попыталась закрыть лицо табличками. Я так устала от того, что сестра пытается заполнить мою голову своими историями, своими призраками. Я отыскала ручку в ящике стола и начала было писать «не верю тебе».
Отняв у меня ручку, Марджори остановила меня:
– Мерри. Стоп. Послушай меня. Забудь все, что я сейчас тебе рассказала. У меня есть доказательства в отношении папы. Если хочешь, мы с тобой вместе спустимся попозже в подвал, чтобы ты сама во всем убедилась. – Она снова прервалась и, отведя мои руки от табличек, заключила их в свои ладони.
Марджори продолжила:
– Папа создал там целое странное святилище: повесил тряпки по обе стороны большого металлического распятья, которое у него осталось от телевизионщиков. Помнишь тот уродливый крест? Он там еще разместил самые разные картинки, прислонив их к стенам. Похоже, это религиозные картины, которые изображают сценки из Библии, но они все такие страшные, неприятные и жуткие: бородатые мужчины в робах, острые ножи, блеющие овцы и прочие странности в этом духе. У папы там даже маленький алтарь установлен. Он его соорудил из старой деревянной скамейки. Слушай внимательно. На этой скамейке я обнаружила маленькую стеклянную банку с металлической крышкой. Она лежала там прямо на виду. – Марджори остановилась, огляделась вновь и продолжила шепотом: – Эта маленькая стеклянная баночка полна… такого белого вещества, порошка. Как это называется… Гранулы. Похоже на что-то между сахаром и мукой. Ты же знаешь, как выглядят сахар и мука?
Я кивнула.
Марджори поднялась и медленно развернула мое кресло, пока я не уставилась в монитор компьютера, с которого на меня все еще пялился чей-то мертвый отец. Марджори кликнула в поисковике, набрала слова «цианистый калий», нажала Изображения . На экране появился ряд картинок с банками и мешочками с белым порошком.
– Вот оно. Папа хранит это внизу. Это яд, Мерри. Он нас собирается отравить. И очень скоро.
Я сидела, уставившись в экран. Я не знала, что и думать. Я позволила Марджори думать за меня.
Марджори говорила так быстро, что я еле поспевала за ее словами. Она шептала мне в ухо, наполняя мою голову новыми историями: о маме с папой, о том, что было до моего рождения, и о том, что было, когда я была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Некоторые из историй были хорошими, другие не очень. Это были истории о ранних годах жизни нашей семьи. Были истории о том, как родители ходили с нами на детские площадки, качались вместе с нами на качелях и спускались с горок. О том, как мы ездили на молочную ферму поглазеть на коров и козочек. Были и весьма красочные описания того, как наши родители громко трахались у себя в спальне, поздно ночью на диване в гостиной и на полу перед телевизором. Была история о том, как они напились и лупили друг друга после неудавшегося романтического ужина, который завершился выбитым мамой стеклом в задней двери дома, после чего они уехали на два дня на сеансы к семейному психотерапевту. Были истории о повседневной жизни, например, как мы ездили верхом на папе и заставляли его петь нам песенки на сон грядущий. Была история о том, как папа так сильно потянул Марджори прочь от моей колыбели (она разрисовывала мне лицо маркером), что случайно выбил ей сустав. Была и история о том, как мама истерически орала на меня, когда я в два года закрывала уши, отказываясь дать ей капнуть мне лекарство. Хотя ничего из этого я не помнила, казалось, что мне все это хорошо знакомо. Я вновь ощущала себя там и могла видеть происходящее.
Истории Марджори продолжались до заката солнца. Солнечный свет сменился пурпурной тьмой. Наконец, она закончила, отдала мне ручку и перевернула одну из моих табличек пустой стороной кверху.
Марджори закончила свою мысль:
– Мама тоже слетает с катушек. Ты же сама это видишь. Она сходит с ума и ничего с этим не может поделать. Я видела их вместе в подвале. Они молились, переговаривались и чудили. Нам нужно что-то предпринять, пока еще есть время. Мы должны помочь им. Спасти их. А для этого нам сначала нужно спасти себя. Если мы ничего не будем делать – папа замурует нас всех в подвале.
На перевернутой табличке я написала «что делать?».
Марджори сказала мне, что делать. Я смастерила новые таблички.

Я вошла на кухню, держа перед собой табличку «что на ужин?».
За кухонным столом сидела мама. Она курила сигарету и листала развлекательный журнал.
Мама спросила:
– Что это у нас?
Я указала на табличку.
– Ты не разговариваешь из-за елки?
Табличка: «да».
– Что хочешь на ужин? Показывай тогда.
Очередная табличка: «спагетти».
– С этим проблем нет.
Табличка: «хорошо».
– А где мой поцелуй?
Табличка: «хорошо».

Я вернулась наверх. Папу я все еще не видела и предположила, что он в подвале. Я подождала Марджори в ее комнате. Она отдала мне одну из своих ручек и карманный блокнотик с блестящей желтой обложкой, чтобы я могла быстрее делать таблички. Она включила телевизор, по которому показывали «Губку Боба». Это был эпизод о призраке пирата, большом, зеленом и довольно страшном.
Где-то посередине эпизода Марджори опустилась на четвереньки и стала шарить у себя под кроватью. Ортез дважды громко ударился о пол, пока она там орудовала. Наконец, Марджори поднялась со стеклянной баночкой белого порошка, о котором она мне рассказывала.
Табличка: «это она?».
– Да.
Табличка: «ты говорила, что она полная». Банка оказалась выше и у́же, чем я ожидала. Она была заполнена где-то на четверть.
Марджори улыбнулась.
– Все ты замечаешь, Мерри. Она была полной. Я выбросила большую часть.
Я дала Марджори спуститься по лестнице первой. Ее ортез при спуске стучал, как скачущий по ступенькам шар для боулинга.
Когда мы оказались в холле, Марджори неожиданно сунула мне в руки банку. Об этом мы не договаривались. Я замотала головой и попыталась вернуть ей банку.
Марджори зашептала:
– План сработает, только если это сделаешь ты. Слышала, как я спускалась по лестнице? Я только что поняла, что мама услышит меня, если я буду грохотать на кухне. Не волнуйся. Я отвлеку ее. Проще простого.
Марджори двумя руками уперлась мне в спину и протолкнула в сторону гостиной. Она доковыляла до столовой. На обеденном столе, как обычно, высилась куча чистой одежды.
Марджори позвала:
– Мам! Можешь помочь мне найти мой фиолетовый топ от пижамы? Не могу его найти. Хочу надеть его сегодня. У меня в спальне прохладно.
Мама вышла из кухни:
– Подожди секунду. Не ройся в белье. Я замучалась, складывая его!
Я не собиралась этого делать. Я вообще ничего не собиралась делать. Я думала, что подожду, пока кто-нибудь не застукает меня в гостиной с холодной стеклянной банкой в руке и не отнимет ее у меня. Клянусь, что я не помню, как вышла из гостиной на кухню и подошла к плите. И все же я оказалась именно там.
Не помню, сняла ли я сама серебристую крышку или это заранее сделала Марджори. На плите теплилось слабое голубое пламя. Тихо булькал соус. Из столовой раздавались пререкания мамы с Марджори. Я насыпала белый порошок в кастрюльку и быстро перемешала, пока гранулы не исчезли в море красного. Будто бы никто и не приближался к кастрюльке.
Я сделала это, потому что верила в Марджори и верила в то, что ее план сработает и поможет всем нам.
На цыпочках я покинула кухню. До меня донесся усталый голос мамы:
– Тогда ищи сама свой топ.

Мама сказала:
– Без соуса, как обычно, милая?
Я подняла табличку «да». Вилкой я перемешала масло в своих спагетти.
Папа поинтересовался, в чем прикол с табличками.
Я подняла накаляканную наспех табличку «сыр».
Мама сказала, что я решила не разговаривать остаток дня, но не сказала, почему.
Папа передал мне пармезан.
Не помню, из какой части дома папа пришел на кухню. Я имею в виду, что не помню, где он был до того, как мы собрались на кухне за ужином. Помню только, что он был за кухонным столом, будто бы он всегда находился там, как каменная горгулья на углу церкви. Папа сидел сгорбленный. Неухоженная борода проступала в самых неожиданных местах. Глазами папа стрелял в разные стороны, словно в поисках пути к отступлению. Он молча молился, пока мама наполняла свою миску спагетти и заправляла их красным соусом из помятой, видавшей виды кастрюльки цвета авокадо. Когда мама закончила, папа обслужил себя сам.
Марджори вышла к столу последней. Она надолго задержалась в санузле на первом этаже. Проходя мимо меня, она пощекотала мне шею влажными руками. Усевшись, Марджори вилкой, а не деревянной ложкой, подцепила и вывалила себе на тарелку огромную порцию спагетти, скрученную в плотный клубок.
Мама удивилась:
– Ой, кто-то, кажется, проголодался.
– Весь мир бы съела. Мерри, соус передай, пожалуйста, – произнесла Марджори, подмигнув мне. У нее были красные глаза, будто она плакала.
Я не знала, что делать и что могла значить ее просьба. Когда я оглядела присутствующих за столом, мне показалось, что мама и папа как-то особенно внимательно рассматривают меня, будто знают, что я сделала что-то гадкое. Пустая банка, которую я получила от Марджори, все еще лежала в кармане моей толстовки. У меня мурашки по коже побежали при мысли, что Марджори могла рассказать им о моих проделках с соусом, приписать наш план мне и свалить на меня всю вину.
Я подняла табличку «нет».
В разговор вступил папа:
– Я сделаю. – Он протянул свою руку-лапищу через стол и передал кастрюльку с соусом Марджори.
– Благодарю, отец, – произнесла она на своем шуточном аристократическом говоре и вылила остатки соуса на пасту. Она вкрутила вилку в самый центр красного месива, а затем запихнула скатанный шарик спагетти себе в рот. Марджори жевала и глотала еду, наблюдая за тем, как я наблюдаю за ней.
Как только я увидела, как соус попал к ней в рот, во мне поднялась такая ярость, какой я никогда прежде не ощущала. Марджори снова обманула меня. А я снова попалась на ее удочку. На глаза у меня навернулись слезы, поэтому я опустила голову вниз, к тарелке. Сестра соврала мне и придумала все эти истории про папу, про нашу семью, про наш план. Наш план: подмешиваем гранулы в соус к спагетти. Я вообще не ела соус с пастой, а Марджори должна была сказать, что у нее болит живот, и она обойдется без соуса, как я. Мы положили достаточно порошка в соус, чтобы мама с папой «отключились» (по выражению Марджори) или почувствовали себя дурно. А мы бы убежали, покинули этот дом. Банку из-под яда мы бы отнесли в полицию в качестве доказательства планов папы. И тогда бы мы наконец-то оказались в безопасности. Папу бы забрали, но только для того, чтобы помочь ему. Он бы вернулся домой, к нам, когда ему стало бы лучше, как уже случалось многократно с Марджори. В восемь лет такие рассуждения выглядели абсолютно разумными для меня. Люди уходили, но затем возвращались. Если так бывало прежде, то почему бы и потом им не вернуться?
Мне стало очевидно, что Марджори снова обхитрила меня, заставив засыпать смесь сахара и муки в соус. Я снова ступила. Иначе зачем же она тоже ест соус?
Я показала ей табличку «зачем?».
Марджори отреагировала:
– Лучший из всех соусов. Попробуй, мартышка. – Она скалилась на меня своей издевательски красной улыбкой. Как же я ее ненавидела в тот момент. Жуя свои спагеттинки без соуса, я шептала так тихо, чтобы никто меня не услышал:
– Ненавижу. Сдохни.
Марджори заметила:
– Ты же ешь пиццу с тем же соусом. И ты обожаешь пиццу. Не могу понять, почему ты отказываешься от соуса к спагетти. Безумие. Правда же, папа?
Папа сказал:
– Какая разница. Я уже давно не задаюсь вопросом по поводу пристрастий других людей.
Мама встряла:
– Оставьте ее в покое. Она будет есть соус, когда захочет.
Вот такими были последние слова моей сестры и моих родителей – разговор о том, почему я не ем соус. Никаких оправданий, никаких озарений, никаких просьб о прощении. Никаких прощаний.
Дальше все развивалось стремительно. До сих пор не могу поверить, как быстро все произошло. Резкое царапанье  вилок о керамику стихло. Дыхание стало натужным и столь же нечастым, как выбросы фонтанов у китов. Застонали отодвигаемые стулья. Вилки полетели из рук, которые пытались ухватиться за тарелки. Опрокинулись стаканы. Мои таблички соскользнули на пол. Локти бились о стол, под которым дергались ноги. Затрепетали глаза, прежде чем закрыться. Головы упали на грудь. Обмякли и осели тела.
Я поднялась и медленно отступила от стола. Первые мгновения я опасалась, что от моих резких движений взрывная волна, потрясшая нашу кухню, продолжится и обрушит в зев подвала стол и стулья вместе с нами. Головы мамы и папы лежали на столе, они выглядели как заснувшие за партами школьники. Я попробовала потыкать маму в плечо. Ее рука соскользнула под стол. Я отпрыгнула и врезалась в кухонную столешницу и стопку тарелок на сушилке. Никакой реакции, никакого движения. Я заорала изо всех сил и начала расхаживать по комнате.
Марджори запрокинула голову назад, лицом к потолку. Хвост сзади растрепался, и волосы опадали, как полузакрытый занавес. Изо рта пузырями вытекала красная слюна, стекавшая вниз по ее длинной белой шее. Глаза сестры были полуприкрыты. Я встала на цыпочки рядом с ней и заглянула ей в лицо.
Я трижды позвала ее по имени. О табличках я уже и не думала. Я спросила, что нам нужно делать дальше. В ее потемневших глазах отражался свет, горевший под потолком. Кожа приобрела глинистый оттенок.
Я спросила сестру, сколько времени нужно, чтобы действие порошка закончилось. Спросила, через сколько времени они проснутся.
Я сказала сестре, что это была плохая идея, что ей не надо было есть соус вместе с ними. Я сказала ей, что она очень нужна мне, что боюсь, что не смогу одна пойти в полицию, так как я просто не знаю, где она находится.
Я вложила пустую стеклянную банку в руки Марджори, пытаясь заставить сестру ухватиться пальцами за нее. Но банка не слушалась и все выпадала из ладоней. Наконец, я оставила попытки и забрала банку.
Я присела на свой стул и стала ждать. Никто не дышал. Я поднялась. Прикрыв глаза руками, я сказала маме и папе, что я прошу прощения за злой розыгрыш и что во всем виновата Марджори. Я начала плакать.
Я спустилась в подвал. Меня охватывал ужас, но мне нужно было посмотреть, есть ли там хоть что-то из того, о чем говорила Марджори. Я сбежала по лестнице с двумя большими ручными фонариками, лучи которых плясали и отскакивали от каменных стен.
Никакого святилища с полотнищами, картинками и алтарем не было. Там не было ничего из перечисленного. Только у задней стенки подвала, рядом с полками кладовки стояло огромное оловянное распятье, которое непродолжительное время висело в комнате Марджори. Голова Христа была накрыта грязной тряпкой. Потускневшая фигурка была вымазана в грязи.
Я села на пол подвала, ожидая появления из-под земли растущих существ Марджори, чтобы те заключили меня в свои зеленые щупальца, утащили под дом и разорвали на кусочки, не оставив от меня ни следа.
Все после подвала покрыто туманом забвения.

Глава 26

– Я помню, что потом я поднялась на второй этаж и открыла двери во все спальни на случай, если кто-то захочет пойти наверх. Я оставила открытой и свою дверь, чтобы они нашли меня. С собой в спальне у меня была книжка Скарри и опустошенная банка с ядом. По прошествии трех дней тетя Эрин обнаружила меня… нас. Я так и оставалась у себя в комнате.
Рэйчел роняет:
– Мерри… – Она протягивает руку, желая остановить меня. Но я еще не окончила свой рассказ. Осталось совсем чуть-чуть.
– Но, по всей видимости, последние детали я излагаю неверно. Раньше я делала вид, будто бы не читала материалы дела. Это не так, я их читала. Я знаю, что психиатр Марджори, приехав на запланированную встречу, обнаружил запертый дом и припаркованные рядом машины. Он позвонил в полицию, когда никто не подошел ни к двери, ни к телефону. Я знаю, что полиция выломала дверь и нашла меня на кухне, с моей семьей. Я знаю, что я была под кухонным столом, посреди смрада пролежавших в течение трех дней трупов. Я знаю, что сидела у ног матери, прислонившись к ним и держа во рту большой палец ее руки.
Я наконец-то замолкаю. Такое чувство, что последние несколько дней я только и делала, что говорила. Я жадно и глубоко вдыхаю. Я не плачу, но меня всю колотит. Руки дергаются на коленях, как выброшенные на сушу рыбы. Я зябну и протягиваю руку за пиджаком.
– Мне кажется, или здесь как-то холодно стало?
Рэйчел поднимается и сдвигает свой стул ко мне, чтобы положить руку мне на плечо. Я сижу в ее объятиях. От нее веет теплом и уютом. Я закрываю глаза. Мы сидим так до того момента, пока Рэйчел не отпускает меня. Салфеткой со стола она протирает себе глаза.
Я замечаю:
– Воспоминание о том, как тетушка Эрин заходит ко мне в спальню, спасает меня и относит к себе в машину, несколько поблекло, но оно все еще со мной. Только оно получило другое направление и примешалось к более приятным воспоминаниям о годах, проведенных с моей замечательной тетей. Может быть это не совсем воспоминание. Теперь я вижу то, что в столь ужасающих деталях описывается в материалах дела, почти ощущаю физически.
Рэйчел проговаривает:
– Я не знаю, что сказать, Мерри.
– Никому прежде я не рассказывала это. Ни полиции, ни психологам, ни тете. Ты первая. Думаю, разразится чудовищный скандал, когда ты расскажешь об этом в книге. Но, мне кажется, я готова к этому. В любом случае, я готова жить с правдой.
Рэйчел записывает что-то в блокнот и глубоко вздыхает.
– М-да, Мерри. Ты разбила мое сердце. Я… Я просто не знаю, что теперь делать.
– В смысле?
Рэйчел накидывает пальто и замечает:
– Какой здесь колотун, не находишь? – Она дважды открывает и закрывает блокнот. – В чем заключается правда, Мерри? Пойми меня правильно, прошу тебя. Я ни в коем случае не хочу никого обвинять или приуменьшать значимость того ужаса, который ты пережила и с которым живешь до сих пор. Просто я не уверена в том, что именно произошло, даже с учетом того, что я знала, считала истиной, выяснила в рамках моего расследования, прочитала или услышала от тебя.
Я отвечаю:
– Бывают дни, когда кажется, что все это произошло с кем-то другим. Это правда. Я уже давно не та маленькая мисс Мерри. Бывают дни, когда мне хочется, чтобы все произошедшее было засмотренным до дыр фильмом ужасов, в котором демон внутри Марджори по мановению руки кладет яд под кровать и в котором именно этот демон обманом вынуждает безвинное дитя отравить семью. Бывают дни, когда мне хочется верить, что папа раздобыл цианистый калий лишь из отчаянного желания отчистить грязь с уродливого оловянного креста в подвале. Бывают дни, когда я хочу верить, что Марджори была права и искренне верила в предложенный ею план, который она мне втюхала, но не рассчитала с порцией яда. Если бы получилось, все были бы сейчас живы.
Но большую часть времени я не знаю, что мне думать и во что верить. В чем я уверена на сто процентов – Марджори и, может быть, мой отец были очень серьезно больны, наша семья ощущала на себе чрезмерное давление и нагрузку, мы все подверглись манипуляции, мы все вели себя нерационально, может быть даже намеренно. Наконец, что в восемь лет меня обработали и обманом заставили отравить сестру и родителей.
Мы сидим в тишине. Хихикающая молодая парочка под грохот открывающейся двери врывается в кофейню. Сердито звенит дверной колокольчик. Молодые люди с громкими возгласами брр-холодно  направляются к стойке. Им навстречу выходит бариста, усиленно растирающий ладони в попытке согреться. Он замечает, что я засмотрелась на него, и подмигивает мне.
– Отопление отключили. Только я тут ни при чем.
Рэйчел начинает забрасывать меня вопросами по поводу материалов дела и нестыковок между моим рассказом и собранными доказательствами, в частности, по поводу стеклянной банки. Она замечает, что по большей части отпечатки пальцев на банке были смазанными и неидентифицируемыми, единственные более-менее четкие отпечатки принадлежали моему отцу.
– Да, я читала про отпечатки, но я не могу дать комментарий относительно банки. Я рассказала тебе все, что я знаю и помню. Все последующее будет уже моими измышлениями и никудышными попытками поиграть в детектива. Я поделилась всем, чем могла. Что будет дальше – зависит от тебя. Ты хотела услышать мою историю. Теперь она у тебя есть. Я доверяю свою историю тебе. – Я медленно поднимаюсь. – Прости, я не хочу, чтобы мои слова прозвучали высокопарно. Я действительно имею в виду то, что говорю. Я вверяю тебе свою историю. Я рада тому, что именно ты напишешь ее, Рэйчел.
Рэйчел с улыбкой поднимается.
– Мерри…
Я прерываю ее.
– Я устала и неожиданно неважно себя чувствую. Думаю вернуться домой и прилечь. Ты не против?
– Конечно, конечно! Тебе нужно заботиться о себе, Мерри.
Мы долго обнимаемся. Мы объявляем себя подругами. Рэйчел предлагает подвезти меня до дома. Я вежливо отказываюсь, затягивая пояс на моем красном пальто.
Рэйчел надевает перчатки и обматывает шею шарфом. Она обещает связаться со мной по возвращении из Амстердама. Она предлагает встретиться как-нибудь за ужином или обедом и поболтать о чем угодно, кроме книги. Я отвечаю, что буду рада встрече, но я сомневаюсь, что эта «дружеская» встреча ради удовольствия состоится. Рэйчел наверняка будет слишком занята работой над нашей книгой, а заодно и разными интервью и задачами по новому проекту. И хотя она по-прежнему дружелюбна и по-матерински нежна со мной, я чувствую, что она смотрит на меня другими глазами.
Стоящий за прилавком бариста разговаривает с кем-то по телефону, бормоча слова о том, что не работает отопление. Я разворачиваюсь и иду к входной двери с мыслью, что недавно вошедшая парочка просто не до конца закрыла дверь, поэтому в кофейне стало так холодно.
Рэйчел окликает меня:
– Мерри! Не забудь зонтик.
Рэйчел протягивает мне все еще мокрый зонт. Я благодарю ее. После неловкой паузы мы вновь прощаемся с Рэйчел. В кофейне так холодно, что каждое слово превращается в облачко пара.

Благодарности

В первую очередь мои благодарности Лизе, Коулу, Эмме и остальным членам моей семьи за любовь, поддержку и готовность терпеть меня. Моя жена Лиза в этот раз превзошла саму себя, выполнив бесконечно большую работу в качестве моего первого читателя. Ее вклад в эту книгу бесценен. Спасибо моей сестре Эрин за предоставленную возможность использовать ее дом как изначальный образ для места действия моего романа.
Огромное спасибо еще одному из первых читателей романа – талантливому Джону Мантуту. Мне кажется, что именно Луи Местрос заметил как-то: «Просьба почитать первый черновик другого автора сродни просьбе друга помочь перевезти диван на новое место». Абсолютно верное утверждение, и я благодарен Джону за готовность взять на себя эту нелегкую задачу.
Слова признательности моему агенту Стивену, тому самому «Они сейчас придут за тобой» Барбаре за дружбу, советы и поддержку. Для меня большое счастье, что мы вместе.
Тысяча и одно спасибо моему великолепному редактору Дженнифер Брель. Она помогла сделать эту книгу максимально достойной. Нет возможности полностью раскрыть, как важна была ее вера в меня и эту книгу (отложите ее и поаплодируйте Джен, пожалуйста!).
Большое спасибо Келли О’Коннор, Андреа Молитору и всем остальным сотрудникам William Morrow за их поддержку и неустанную работу.
Благодарности моим большим друзьям и «сообщникам» Джону Лангану и Лэрду Бэррону, которые проявили готовность внимать моему нытью, волнению, жалобам, громким заявлениям и беспокойству в ходе всего процесса написания этой книги по крайней мере раз в неделю по телефону (и реже, чем хотелось бы, при личной встрече).
Спасибо друзьям и коллегам, которые поддерживали, вдохновляли и помогали мне не потерять рассудок: Карен Бриссетт (настоящей, а не вымышленной!), Кену Корнвеллу, Бретту Коксу, Джоанн Кокс, Эллен Дэтлоу, Курту Динану, Стиву Эллеру, Энди Фалкусу и группе Future of the Left, Джеффри Гудвину, Бретту Гуревицу и группе Bad Religion, Пейдж Гамильтон, Джеку Харинга, Джону Харви, Стивену Грэму Джонсу, Сандре Кастури, Мэтту Кресселу, Саре Ланган, Дженнифер Левеск, Стюарту О’Нан, Бретту Сэвори, Марку Хаскелу Смиту, Саймону Странцасу, Дэйву Зельтсерману и всем-всем-всем, кто прочитал эту книгу (вставьте сюда ваше имя).